ни разу ее выбор не пал на художественную литературу. Баронесса словно что-то искала, но сама не знала, что именно, погружаясь то в одну сферу знаний, то в другую.

С натяжкой, но это объясняло довольно хорошее представление девушки о том, как работает человеческое тело, и уверенность в собственных действиях, которую она продемонстрировала, осматривая свою горничную на пороге резиденции.

Оливия не боялась умертвий. Самого дияра не боялась тоже. Лишь опасалась, да и то из здравомыслия, а не слепых предрассудков относительно жизнетворцев. Демонстрировала не только странную для девушки ее положения эрудицию, но и весьма острый ум.

Совершенно не походила на описание, которое Ноймарк читал в отчетах.

И самое главное, она не предпринимала попыток узнать о расследовании. А дияр был уверен, что невесту к нему отправили именно с этой целью.

После того завтрака он решил дать баронессе расслабиться. Не приглашал ко встрече, только через глаза поднятых им слуг незримо наблюдал за ее действиями. Ждал хотя бы намек на попытку получить информацию.

Вариантов у Оливии, предоставленной самой себе, было достаточно. Поговорить об этом с умертвиями, сделать в библиотеке соответствующий запрос, пообщаться с ним самим, да найти кабинет и порыться в бумагах, в конце концов!

Вместо этого девушка упорно зарывалась в книги, не имеющие никакого отношения к теме расследования, и разгуливала по восточному крылу как у себя дома с исключительно праздным интересом.

Ноймарк откинулся в кресле и закрыл глаза, погружаясь в исток.

Невольно мелькнула мысль: дрогнет ли эта барышня, если увидит его не как человека, а как проявленного дияра? Картину он из себя представлял своеобразную, и прекрасно об этом знал.

Дияр подключился к горничной и перед внутренним взором возникло лицо Оливии: тонкие черты, нежная даже на вид кожа, губы, которые она то сжимала в линию, то чуть приоткрывала, будто говорила сама с собой.

В ней не было той жеманной хрупкости, которую он привык видеть в благородных гостьях. В огромных ореховых глазах, смотревших на мир с удивительной ясностью, читалась острота мысли, и еще какая-то тяжесть, не свойственная взгляду девушек ее возраста.

Сейчас она прогуливалась по саду, с интересом разглядывая редкие куцые растения.

Место, как и в большинстве резиденций, заброшенное за ненадобностью, но предусмотренное архитектором. Ноймарк подумал, что оно наверняка сильно отличается от того, к чему баронесса привыкла.

Хотя в его саду все же существовал островок ухоженности. Созданный специально, по просьбе, в которой он когда-то не смог отказать.

Дияр сожалел, что в свое время проявил слабость, но все же вложил невероятное количество сил в восстановление тела никому неизвестного мальчишки, даже когда оно практически сгнило за время его отсутствия несколько лет назад.

В тот год Зендария практически развязала войну, воспользовавшись древним артефактом, и взяла дияра в плен. По возвращении домой он закономерно обнаружил, что от умертвий, обслуживающих здание, толку больше не будет.

Подчиненные жизнетворцы из южного крыла не осмелились лезть к его творениям и просто собрали тела, потерявшие вид без должного обновления, в одном месте. Запах стоял тот еще.

От воспоминаний отвлек образ тонкой фигурки, вышедшей к ротонде, окруженной кустарниками, которые стриг мальчик-умертвие.

Ноймарк взглянул на нее его глазами, снизу вверх, и невольно дрогнул, когда Оливия с теплом улыбнулась и мягко произнесла:

— Привет, ты здесь работаешь, как я посмотрю?

Ольга

После злополучного завтрака с дияром прошло несколько дней. Мне так и не удалось толком получить ответы на свои вопросы от него, поэтому пришлось искать их самостоятельно.

Последние два дня я посвятила наблюдению за умертвиями, даже попросила принести блокнот, чтобы делать в нем заметки. Правда, вместо привычных страничек на пружинке, я получила увесистый фолиант в кожаном переплете, но так даже интересней.

Память Оливии позволяла мне без проблем как говорить, так и читать на местных языках, которые она знала. Как выяснилось, писать я могла тоже, и что интересно, попытка изложить текст на родном русском полностью провалилась.

Вместо знакомых букв получались какие-то невнятные закорючки, будто само мироздание сопротивлялось появлению символов, которых в нем не существует.

Однако, все мои наблюдения сводились к и без того очевидным вещам. Ткани сохраняли целостность, какой-то стабилизирующий фактор предотвращал клеточный распад. Структура тела сохранялась без метаболических процессов, как тонус мышц, например. При этом умертвия не были автономными, следуя строго заданным алгоритмам, лишенные спонтанности и вообще самосознания.

Я даже попробовала спросить горничную и библиотекаря как те умерли, но не получила и намека на попытку ответить.

И все же, несмотря на понимание, что передо мной не живые люди, даже не сознательные существа, я старалась общаться с ними уважительно. Долгие годы в профессии брали свое.

Каждый раз, склоняясь над телом, я помнила: передо мной не набор органов и тканей, а человек, у которого была своя жизнь, свои радости и горести, свои неосуществленные планы и мечты.

Они заслуживают тишины. Достоинства. Уважения. Пусть даже это уважение только к памяти о том, кем они когда‑то были.

Я медленно шла по заросшим тропинкам сада. Растения выглядели смутно знакомыми, но мои познания в ботанике ограничивались умением отличить розу от тюльпана и какой-нибудь клен от дуба. Школьные и университетские знания годы давно вымыли из памяти.

Сад казался забытым. Дорожки поросли жухлой травой, а редкие деревья и кусты росли совершенно хаотично.

Наконец я вышла к ротонде. Изящной, но слегка обветшалой беседке, окруженной густыми кустарниками. Возле них стоял мальчик лет десяти, сосредоточенно орудовавший садовыми ножницами.

Предчувствие не обмануло меня и в этот раз. Немного присмотревшись, я поняла, что ребенок тоже не живой.

— Привет, ты здесь работаешь, как я посмотрю? — сказала я, улыбнувшись, чтобы привлечь внимание умертвия.

Мальчик на несколько секунд застыл, а затем медленно повернулся и помахал рукой, глядя сквозь меня пустыми глазами.

Удивленно вскинув брови, я подошла к нему и опустилась на корточки, чтобы наши лица находились на одном уровне. Впервые умертвие сделало какое-то действие, больше подходящее живому человеку, чем поднятому некромантом телу.

Однако, когда я взялась за ледяные ладошки, мальчик никак не отреагировал.

— Как тебя зовут? — снова улыбнулась я. — Ты знаешь?

Молчание.

Я тяжело вздохнула.

— Ты помнишь, как умер? — на всякий случай поинтересовалась я.

И ответа, конечно, же не получила.

От ребенка, а вот другой голос мне его дал, заставив вздрогнуть.

— Зря стараетесь, барышня, оно не обладает сознанием.

Глава 10

Обернувшись, я с неудовольствием обнаружила, что дияр Ноймарк стоит прямо за