– Ника уже ищет меня! – я стараюсь сохранить уверенность на своем лице, но в голосе слышится нотка паники.

– Это, вряд ли, – спокойно отвечает мне он и его улыбка становится еще более насмешливой. – В тот вечер ты сообщила своей помощнице, что решила взять отпуск. На Сицилии.

Вот черт!

– Мои мама… – начинаю я, но он перебивает меня.

– Она тоже знает, что её любимая дочь несколько дней назад уехала из страны в незапланированный отпуск, на который никак не могла решиться последние полгода.

– Ублюдок! Я сбегу от тебя! – выкрикиваю я ему в лицо и моя рука бьет по его наглой физиономии. И как только я осознаю, что же натворила, мое сердце сразу же падает куда-то в глубь живота, замирая от страха и гнева.

Я перешла границу, и теперь он обязательно накажет меня за это. Но он лишь усмехается и тут же крепко хватает меня за шею.

– Только попробуй еще раз ударить меня, а тем более сбежать, – говорит он с холодным спокойствием, и в его глазах сверкает что-то угрожающее. – Вот тогда-то я и покажу тебе, на что на самом деле способен Сальваторе Монтальто. И поверь мне, что даже твоей фантазии не хватит на то, чтобы представить это… Ангелочек.

Девятнадцать лет назад…

Мои руки в крови. Её любимая белая блузка забрызгана кровью, словно застывший в ужасе холст, на котором написана самая страшная картина. Я крепко прижимаю ладонь к тому месту, откуда струится кровь, пытаюсь прикрыть эту глубокую рану в ее теле, заштопать её, но у меня ничего не выходит и все, что я могу – завороженно смотреть на мои окровавленные руки, не в силах поверить, что это не мой очередной ночной кошмар и все происходит наяву.

– Прошу тебя, нет… – тихо скулю я, словно брошенный на автомагистрали щенок, потерявший всё, что имел. – Прошу тебя…

Все мое тело пронизывает боль, когда я подушечками пальцев касаюсь разорванной легкой ткани на ее груди. В этот момент она издает свой последний всхлип, который больше напоминает стон, полный страха и отчаяния.

– Мой мальчик, – шепчет она свои последние слова, и я чувствую, как её тело обмякает в моих руках.

И я не могу сдержать своей улыбки. Я улыбаюсь! Улыбаюсь, потому что знаю, что ей уже больше не больно. Теперь ей спокойно и легко.

В этот момент мой маленький, уютный мир летит в бездну и мое тело наполняется разрывающей болью, от которой все внутри меня воспламеняется и я выгораю. До тла. От меня остается лишь телесная оболочка, а внутри теперь правит пустота. И я знаю, что эту дырку уже никому и никогда не заштопать. Меня больше не собрать заново. И с каждым последующим прожитым мной годом, она будет лишь увеличиваться. Черная дыра внутри меня будет разрастаться, а тьма заполонит все вокруг себя – каждый миллиметр моей души…

Зарываюсь носом в её угольные волосы, стараясь запомнить её аромат – сладкий, нежный, с нотами жасмина и апельсина. Этот запах навсегда останется в моей памяти, как последний светлый дар, который она оставила после себя в этом мрачном мире.

С самого моего рождения меня учили одному – нельзя плакать. Ни при каких условиях. Слезы – показатель слабости у мужчины.

Но в этот момент я забываю об этом дерьмовом правиле и горячие слёзы неконтролируемым потоком катятся по моим щекам. Тоненькие струйки падают на ее шею и смешиваются с кровью, а я не знаю, как дальше жить без неё. Вокруг меня всё исчезает, остаётся только её еще пока тёплое тело и моя бездонная печаль.

– Ты что там плачешь, сопляк? – неожиданно раздается голос моего младшего брата из соседней комнаты. – Не нашёл своё любимое клубничное молоко в холодильнике?

Сердце еще сильнее сжимается от страха и паники. Мне нужно остановить его, он не должен этого видеть, ведь ему всего семь. Но слова застревают в моем горле, и я не могу произнести ни единого звука, кроме тихого поскуливания.

– А это я его выпил! – слышу я детское самодовольное хмыканье у себя за спиной, и через секунду звонкий крик Микеле врезается в мои перепонки острой бритвой.

Словно в замедленной съемке, я поворачиваю голову и вижу, как он падает на колени рядом со мной, его маленькие ручки крепко обхватывают её голову, и начинают заботливо смахивать влажные пряди волос с женского лица, как будто пытаясь защитить её от всего, что произошло. В больших детских зеленых глазах пляшут ужас и недоумение.

– Почему она не встаёт? – сквозь слезы спрашивает Микеле, глядя на меня с такой глубокой надеждой, что я готов взвыть. Я хочу солгать ему. Хочу сказать ему неправду, но слова застревают в моем горле, и я не могу найти ответа. – Ответь мне! Почему она не реагирует? Почему она молчит?

– Она спит, – произношу я, не в силах озвучить то, что произошло с нашей матерью. И даже эти слова разбивают все детские надежды моего маленького брата об реальность того мира, в котором мы были рождены.

– И долго она будет спать? – не сдается он.

– Всегда, – отвечаю я. – Теперь она всегда будет спать.

От моего ответа он вновь начинает кричать.

– Нет! Нет! Нет! Mamma…

Его детский, переполненный ужасов крик еще долго будет преследовать меня ночами. Я буду до конца своих дней просыпаться от него в ледяном поту…

Моего младшего брата трясёт, и слёзы катятся по его еще по-детски припухшим щекам. Я обнимаю его, стараясь отчаянно утешить.

Но разве может утешить тот, кого собственная печаль испепелила изнутри?

– Найди Луизу, – пытаюсь я говорить спокойно, но внутри меня каждая клетка стонет от боли. – Она ни в коем случае не должна этого видеть. Ты слышишь меня, Микеле? Иди к Луизе!

Луиза… ей всего четыре.

– Нет! Я останусь с ней! – сопротивляется мой брат, пытаясь скинуть мою руку со своего плеча.

– Ты должен быть с Луизой, – пытаюсь я переубедить его. – Теперь никто не будет заботиться о нас в этом доме. Никто, кроме нас самих. Мы никому не нужны.

– Плевать!

– Нет! Мы нужны Луизе… Она бы не хотела, чтобы Луиза увидела ее в таком состоянии!

Мои слова заставляют его задуматься. Микеле вытирает горячие слёзы со своих щек, но не сдвигается с места, и лишь крепче прижимает свою щеку к бледному лицу нашей матери. Его лицо запачкано её кровью. А ему всего семь! Семь…

Я отчаянно пытаюсь