в письме? — настойчиво повторил Келен, и в его голосе зазвучала тревога. — Что-то случилось?

— Ничего, — я быстро провела рукавом по лицу, стирая влагу. Голос звучал ненатурально. — Просто мама написала. Переживает о том, как я здесь справляюсь.

Но ком в горле не желал рассасываться, а сердце продолжало бешено колотиться.

— Расскажи мне, что там было, — он придвинулся ближе, и его тепло стало почти невыносимым. Его пальцы осторожно коснулись моей ладони, пытаясь сомкнуться вокруг нее. — Я впервые вижу, как ты плачешь.

Его жалость, искренняя и беззащитная, стала последней каплей. Она размывала ту хрупкую стену, которую я пыталась возвести. Слезы снова подступили, горячие и горькие, грозя снести все барьеры.

— Не надо, — я резко дернула руку, освобождая ее из его теплой хватки. — Не трогай меня сейчас.

Мне нельзя было быть слабой. Не здесь. Не сейчас.

— Я ведь...

— Не нужно, Келен, — я перебила его, отворачиваясь и сжимаясь в комок. Голос дрогнул. — Оставь меня сейчас. Просто... оставь.

Я слышала, как другие с грохотом покидали казарму, уходя на ужин, но так и не сдвинулась с места, продолжая лежать в неестественной позе и пытаясь собрать рассыпавшиеся осколки себя воедино. Ужасное чувство надвигающейся потери ,в моей семье безжалостно обнажило старую, едва зажившую рану. Только не снова... Не сейчас, умоляю...

Перед глазами всплыли воспоминания, яркие и болезненные. Мне тринадцать. Я прибежала из школы раньше обычного. Кирен, мой младший брат, с визгом пробежал мимо, умчавшись с другими мальчишками играть в «шар-молнию». Мамы не было дома — она тогда только устроилась в таверну, потому что отец... отец свалился со странной и пугающей болезнью.

Все началось с простого кашля. Едкий туман, недавний спутник наших окраин, оседал в легких. Но вскоре кашель стал влажным, клокочущим, а на платке, который он прижимал к губам, проступали алые брызги. Потом он уже не мог подняться с постели. Его тело пылало жаром, а разум блуждал в бреду. Это не было похоже ни на грипп, ни на воспаление легких. Создавалось впечатление, будто нечто разъедает его изнутри, пожирая плоть и органы. Его кожа приобрела мертвенную, восковую белизну, а глаза провалились вглубь черепа, став двумя потухшими угольками.

И в тот день, когда я подошла к его кровати, он уже не дышал. Вены на его руках и шее почернели, проступая сквозь синеватую, почти прозрачную кожу, словно чернильные реки на карте гниения. А запах... Тяжелый и невыносимый запах гниющей изнутри плоти, который въелся в стены, в одежду, в саму память. Я не забуду его никогда. Этот запах стал моим первым по-настоящему взрослым знанием — знанием о том, как ужасно и неопрятно может выглядеть смерть.

22. Архив

Глубокий сон разорвался резким движением. Чья-то рука впилась в мое плечо, безжалостно выдергивая из объятий забытья.

— Просыпайся, только не шуми, — прозвучал сдавленный шепот прямо над ухом.

Я резко распахнула глаза, но сознание отказывалось просыпаться. Вокруг царила непроглядная темень, и лишь скудный лунный свет, пробивавшийся сквозь маленькое окно, выхватывал из мрака знакомые черты. Передо мной, склонившись так близко, что я чувствовала его дыхание, был Тэйн.

— Ну, ты идешь? — он торопливо оглянулся через плечо, и его профиль на мгновение исчез в тени.

— Куда? — прошептала я сонным, заплетающимся языком, пытаясь сообразить, что происходит.

— В архив, дуреха, — он фыркнул почти беззвучно, и в его голосе слышалось лихорадочное возбуждение. — Я же говорил в столовой.

Перед моими затуманенными глазами закачался на тонкой, потертой веревке старый ключ. Его металл тускло блеснул в полумраке, словно подмигивая мне.

Я бесшумно соскользнула с койки, холодный каменный пол обжег босые ноги и я быстро натянула берцы.

Кивнув, я сделала шаг, чтобы последовать за его тенью. Тайные знания. Они были мне необходимы, как глоток воздуха для утопающего. Если я хотела вернуться домой, я должна была узнать больше. Найти лазейку. Найти способ выжить.

— А Келена? — прошипела я ему в спину, едва успевая за его быстрыми и бесшумными шагами.

Тэйн лишь отмахнулся, не оборачиваясь.

—Да ну его. Он испортит всё веселье.

Это было не веселье. Это была отчаянная игра с огнем. И если нас застукают, боюсь простым наказанием мы не отделаемся.

Мы выскользнули за тяжелую дверь казармы, и холодный, ночной воздух коснулся моего слегка влажного лица. Я инстинктивно закуталась в тонкую куртку, но пронизывающий ветер пробирался до костей. Осень вступала в свои права, предвещая скорый приход морозов, которые превратят землю в камень и сделают утренние пробежки настоящей пыткой.

— Ты уверен, что нас никто не заметит? — прошептала я, поравнявшись с Тэйном, мой голос дрожал не столько от холода, сколько от парализующего страха. Каждая тень казалась притаившимся командиром, каждый шорох — чужими шагами.

— Если ты помолчишь, то думаю, шанс будет гораздо выше, — резко шикнул он, не сбавляя темпа.

Мы крались вдоль заднего фасада главного здания академии — мрачного, готического сооружения, где днем мы мучились на занятиях под бдительным взглядом майора Вейна. С этой стороны я еще не бывала. Мы двигались к одиноко стоящей двери — старой, с облупившейся краской и следами ржавчины на металлической фурнитуре.

Тэйн быстро толкнул дверь. Та с громким, протяжным скрипом, способным разбудить мертвых, подалась внутрь. Мое сердце отчаянно и болезненно кольнуло, замирая в груди.

— Вот, черт, — пробормотал он сквозь зубы и, махнув на все рукой, одним резким движением распахнул дверь до упора.

Вместо многосекундного скрипа раздался один-единственный, но оглушительно громкий вопль искореженного металла.

Я застыла в ступоре, впившись взглядом в зияющий черный проем, словно ожидая, что из него сейчас кто-нибудь выбежит и поймает нас. Не дожидаясь, пока я опомнюсь, Тэйн с раздраженным закатыванием глаз схватил меня под локоть и резко дернул за собой, втягивая в гнетущую темноту закрытого крыла.

Мы заскользили по бесконечному коридору с темными бетонными стенами, где под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка. Желтоватый свет редких ламп, висящих под потолком, отбрасывал на пол длинные тени. Поворот направо, затем узкая лестница, ведущая в зияющую пасть подвала. Воздух с каждой ступенькой становился все тяжелее, пропитанный запахом старой бумаги и сырости.

И вот она — та самая дверь в архив, массивная, с потрескавшимся лаком и тусклой металлической табличкой.

Тэйн с театральным видом показал мне ключ, вставил его в замочную скважину, но провернуть не удавалось. Прошевтав проклятие, он