Я вздрогнул, очнулся – наваждение рассыпалось. Я стоял в одиночестве за штабелями кирпича, ноги мои от холода онемели, судорогой стягивало зубы – вот-вот и хрупнут. На лицо падали редкие холодные снежинки – и не таяли. Вокруг ни души. Залаяла овчарка. И кто-то крикнул: «Ищи!» Я спохватился: конвой по кирпичу – порвет собака. Но даже при такой мысли я еще какое-то время не мог сдвинуться с места.

Когда я проходил через вахту в межзоннике, вертухай, отметив на фанерке человекодушу, скверно выругался: «Б… где болтался! – погрозил: – Пять суток кандея!»

А я и тогда еще как будто не пришел в себя. Не мог сообразить, куда мне идти – в барак или в столовую. Я стоял посреди зоны и недоуменно оглядывался: сплошной заплот, столбы, козырьки – гирлянда света, вышки, прожекторы, проволока – и надо всем этим мистическим ожерельем вместо неба – провальная чернота, из которой, как из плена, вырываются и летят, летят морозные снежинки… Господи, а ведь и это жизнь, под знаком тьмы – три года и еще впереди – пять. И ничего не изменится, и все так же по ночам будут перекликаться с вышки: «Стой, кто идет!» Господи, за что же такая кара и что я должен понять, и пойму ли… Одинокий барак в снегу, два входа, и внутри – в два этажа – люди. Неужели мы все обречены на истребление? Ведь курс «на истребление» уже завершился. Добивают? Чтобы не проросли корни. И как это так: друг друга – в удавку, друг друга – собаками, друг друга – с вышек… Вот и каторга, вот и крест – только взвален крест на слабые, не возмужавшие плечи. Так и выводят из жизни – на всякий случай, чтобы и думать не смели. «Это инородцы, это иноверцы, это оккупанты», – не раз говорил Третьяков. И это – так… Но жить все равно надо. Во имя освобождения? Но ведь и там – зона. Понять бы только – для чего?..

Лишь годы спустя я узнал, что именно в тот зимний день скончалась моя матушка.

Когда я вошел в секцию, Третьяков от своей вагонки крикнул:

– Андрюша, я кашу тебе принес. Иди – купеческого заварил!

Звонок

Освобождался я в общей сложности через семь лет и десять месяцев с четырьмя днями. Освобождался из Иркутской области, из Озерлага. Вызвали в штаб, спрашивают:

– Ростов, куда поедешь? Документы оформлять куда?

– А мне, – говорю, – некуда ехать.

– Некуда, так оставайся. – Кум ощерился.

– Пишите, откуда взяли.

И мне написали: в нечерноземную зону России.

– Ну как, поумнел? – это уже Режим.

– Сам попадешь – узнаешь, – огрызнулся я.

– Ну-ну, иди…

* * *

И я пошел. Мне, как и Захарию, некуда было ехать, некуда идти, но я был на сорок лет моложе Захария.

Часть вторая

Своя дорога

Не первая зима на волка

От Пантелеева

Все они доверялись мне и доверяются – и слава богу. Я никого из них не предал, не продал, всем лишь помогал, понятно, по силе и возможности. Собственно, помощь моя никому и не нужна, да и что я могу? А вот приткнуться осовелому, остановиться бегущему, связаться навеки разрозненным – это через меня. Именно в моем омутке на перепутье двадцати лет и оседали на первый погляд отжившие осенние листья. «Зеленая тетрадь» Ростова – это тоже из «осевшего».

И вот что еще замечено: все мы в чьих-то руках – Петрушки. Мы не можем проявить свою волю, сделать свой выбор, мы – повязанные Петрушки, мы – в оккупации, и оккупационный режим предлагает или навязывает нам политическую игру. И выбора нет. Если ты не принимаешь игру, тебя разоблачают, потому что игра выдается за правду. Одна из таких игр – диссидентство.

Вся история Ростова – это ведь дорога в целую жизнь, вхождение в игру. И постоянно он выворачивался или вываливался из навязанной и общепринятой игры. Объявлялось: играем в общенародное государство, а Ростов с негодованием огрызался: какое общенародное государство – о6щенародное рабство! И так на каждом шагу. И все-таки в конце концов и он включился в эту самую навязываемую игру. А ведь опыт говорит: правильнее было бы – с первых шагов создавать хотя бы видимость участия в общей или общественной игре. А как иначе при оккупационном режиме? Сегодня нельзя или только играть, или только созидать личное или общественное. Сегодня можно лишь играя созидать, а затем открывать содеянное – ставить врага перед фактом. Только так я и осилил семью. Ведь у меня действительно семья, а это при оккупационном режиме – подвиг, хотя именно этого подавляющее большинство и не понимает.

А с другой стороны – не надо выискивать врага; нельзя впадать в уныние и обозначать виноватых в жизненной неразберихе; нельзя ныть и бесконечно жаловаться; необходимо жить полноценно в любых условиях, готовиться к главному – к исходу в мир иной. Личное бессмертие – вот наша утрата.

Да, мы под игом, но все проще, нежели представляется в беде или унынии: нельзя отказываться от веры, от языка и от земли – и все будет одолено. Мы отказались, мы – еле держимся.

«Зеленая тетрадь»

Записки А. Ростова с пояснениями Пантелеева и письмами 1964

14 июня. Хорошо, что лето – не сразу на мороз. При освобождении обзавелся вещмешком, но он пуст. Бушлат взял с собой. Неизвестно, как повернется, хоть под бок постелю.

18 июня. Денег у меня – доехать до указанного пункта и на месте прожить, ну, неделю. Взял билет до Новосибирска, дальше пока не поеду. Куда дальше? Соседи по плацкарту косятся, поджимают губы и ощупывают свои карманы. Ну, курва, неужели я похож на блатаря!..

28 июня. До Новосибирска не доехал километров триста. Получилось даже нелепо – подмяло безразличие. В вагон подсели трое с гитарой, полублатные комсомольчики – возвращались из отпуска на ударную стройку. Слово за слово: «Откуда?» – «Оттуда». – «А куда?» – «Куда колеса крутятся». – «Едем с нами. Оформишься, оглядишься. Пару кусков в месяц будет. А там решишь…» Словом, до Новосибирска не доехал.

Теперь уже на месте: карьер, бетон, металлоконструкции… Ни одного готового дома, живут в вагончиках – балки, как их тут называют. Комбинат стро…

1 июля. Бросил на полуслове – тошнит писать. Что за сухой спорт: куда пришел, что сказал – это же порожняк советский. А что-то серьезное