осталась за маму. Грубые пальцы, впившиеся в бедро, нагло ползущие под тонкую ткань юбки. Тяжелое дыхание с перегаром, такое густое, что им, казалось, можно было подавиться, оно въедалось в поры, в кожу. Громкий, зловещий щелчок ремня. И тупая, всесокрушающая сила, что развернула и пригвоздила меня к липкой от грязи и пива стене, придавив своим телом так, что кости затрещали.

Я судорожно сглотнула, пытаясь отогнать проклятые воспоминания, впившиеся в подкорку, как клещи. Но это было невозможно. Слишком похоже. Та же темнота, та же ловушка из четырех стен, сильный мужчина, от которого не было спасения. Тогда меня спас случай — ворвавшийся хозяин. Здесь же за дверью стояла лишь безразличная, воющая пустота академии.

Мир поплыл. Руки затряслись с такой силой, что я сжала их в кулаки, пытаясь унять предательскую дрожь. Но остановить слезы было невозможно — они текли по щекам горячими, солеными ручьями, смешиваясь с моим отчаянием. Я не хотела быть слабой, но страх, старый и знакомый, сковывал сильнее любой стали.

И когда он сделал шаг в мою сторону, я не выдержала. Спина скользнула по шершавой стене, и я осела на пол, съежившись в жалкий комок. Одна рука прикрывала лицо, пытаясь спрятать стыд и беспомощность, другая — вытянулась вперед, тонкий, хрупкий барьер между мной и ним.

— Пожалуйста... — это был уже не протест, а мольба, вырвавшаяся дрожащим, сдавленным шепотом. Голос срывался, предательски выдавая всю глубину отчаяния. Реальность расплывалась, накладываясь на прошлое: тот же страх, та же беспомощность, тот же силуэт в полумраке.

Но сквозь пелену слез я увидела не то, чего ожидала. Он не навис надомной. Вместо этого он медленно присел на корточки, оказавшись со мной на одном уровне. Его тень больше не заслоняла свет.

— Номер сто шесть, — его голос прозвучал иначе. В нём не было прежней грубости, лишь усталое раздражение. — Что ты себе навыдумывала.

Эти слова, произнесенные негромко и без злобы, прозвучали как щелчок. Они не столько успокаивали, сколько возвращали в реальность, резко и болезненно.

— Я похож на того, кто станет брать беззащитную девочку силой? — его вопрос повис в затхлом воздухе, резкий и неожиданный.

— Я не... — попыталась я ответить, но слова застряли в горле, а зубы выбивали предательскую дрожь.

Он выдохнул, и его голос смягчился, стал низким и размеренным, каким говорят с загнанным зверем.

— Сто шесть, сними куртку. Я хочу осмотреть твои гематомы. Встань на ноги.

Повинуясь его приказу, больше похожему на просьбу, я медленно поднялась вместе с ним, чувствуя, как подкашиваются колени. Пальцы, всё ещё дрожа, потянулись к застёжке. Под курткой был чёрный топ, прикрывавший небольшую грудь, но оставлявший открытым живот и ту самую багровую карту побоев. Он смотрел только мне в глаза — пристально, без тени любопытства к обнажённой коже, словно пытаясь установить хрупкий мост доверия.

Смущение жгучей волной прокатилось по щекам. Я никогда не раздевалась перед мужчиной. Мне было до боли стыдно за эту истерику, за слёзы, за то, что он теперь наверняка считает меня полной истеричкой.

— Всё хорошо, — его голос был успокаивающим, почти тёплым. — Я тебя не трону. Только хочу кое-что проверить.

Сбросив куртку на пыльный стол, я инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь спрятать её, стать меньше, невидимей. Холодный воздух лазарета касался обнажённой кожи.

— Мне не ждать ответа на вопрос, кто это сделал? — его голос прозвучал тише.

Я лишь отрицательно качнула головой, чувствуя, как комок страха сжимает горло. Выдать их — значит подписать себе смертный приговор. Он не сможет быть моей тенью вечно.

Он медленно опустился на корточки, его взгляд скользнул по моим рёбрам. Синяки цвели там багрово-синими пятнами, кожа была горячей на ощупь. Я и так знала — пара рёбер точно сломана.

— Выглядит паршиво. Можно мне прикоснуться? — он снова посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме сосредоточенности. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он встал на колени, опустившись ниже, и его белые волосы оказались в сантиметрах от моего живота. Горячая ладонь коснулась кожи — сначала осторожно, исследуя ушибы, затем мягко скользнула по животу. Прикосновение было на удивление нежным.

 

— Я ещё не пробовал делать это на... неважно. Просто не пугайся, — его голос дрогнул, сбившись с привычного ритма.

И тогда я увидела свет. Мягкое, серебристое свечение исходило от его ладоней, жар разлился по моему телу, проникая глубоко внутрь. Я вздрогнула. Его глаза были закрыты, длинные черные ресницы подрагивали. И вдруг — резкая, выворачивающая боль в боку, словно кость с щелчком встала на место. Я попыталась отпрянуть, но спина уперлась в стену.

— Мне больно... — выдохнула я, и голос прозвучал как писк.

Его вторая рука легла на мою талию, мягко, но неуклонно прижимая к стене, не давая сдвинуться. Пальцы продолжали скользить по коже, и странное сочетание боли и этого невыносимого, смущающего прикосновения заставляло кровь приливать к лицу. Но боль начала отступать, сменяясь теплом. И тогда я смогла вдохнуть — глубоко, полной грудью, впервые за этот день. Он... вылечил меня. Разве «Избранные» умеют такое?

Когда он поднял на меня взгляд, его глаза горели белым, бездонным светом. Я застыла с полуоткрытым ртом. Рука сама потянулась к его лицу — такому нереальному, сияющему, будто созданному из самого света. Он казался божеством, спустившимся в этот ад, и мне отчаянно захотелось прикоснуться, проверить, настоящий ли он.

Пальцы скользнули по его скуле. Он не отшатнулся. Идеальный. Такой идеальный... Я провела рукой по его волосам — они были невероятно мягкими, шелковистыми, ослепительно белыми. Он позволил мне это, не двигаясь. А внизу живота что-то странное зацвело — тёплое, тревожное, пускающее корни всё глубже вниз.

Его светящиеся глаза смотрели на меня снизу вверх, а он сам стоял на коленях — такая уязвимая, немыслимая поза для того, кто был воплощением силы.

— Ты невероятно прекрасен... — прошептала я, и мой собственный голос прозвучал чужим, необычным от этого странного опьянения.

Слова будто разбили чары. Он резко отвёл мою руку от своего лица и поднялся на ноги, отступая на шаг. Свет в его глазах погас, сменяясь привычной холодной строгостью.

— Ты должна прийти в себя. Это последствия моей силы... Послушай, тебе нельзя рассказывать об этом никому, — произнёс он твёрдо, но я почти не слышала его.

Внутри всё