дрогнула, отвечая мне глухим, металлическим равнодушием. Жар, горячий и влажный, сгустился внизу живота, между сведённых судорогой ног. Пульсация нарастала, тупая и навязчивая. Раньше я никогда не чувствовала себя так... паршиво. Так грязно и беспомощно.

Я металась по комнате, из угла в угол, как раненый зверь в западне. Руки сводило тупыми спазмами — они помнили тепло его кожи, и теперь это воспоминание стало пыткой. По венам бежал не кровь, а какой-то ядовитый мёд, разжигая изнутри дикое, незнакомое желание. Мне хотелось ещё. Ещё его прикосновений, его грубости, его поцелуя. Это было необходимо, как воздух, и от осознания этой невозможности в горле вставал комок отчаянных, бессильных слёз.

В ярости я ударила кулаком по холодной металлической двери. Потом ещё раз. Проклятия, грязные и резкие, словно у пьянчуги из портовой таверны, сами вырывались из моих губ. Но дверь молчала, а эхо моих криков возвращалось ко мне, подчёркивая моё одиночество.

Силы внезапно оставили меня. Голова закружилась, ноги подкосились, и я тяжело рухнула на стул. Меня будто ломало изнутри — каждая мышца ныла, каждое нервное окончание кричало. Перед глазами, словно клеймо, стояло его лицо. Идеальное. Черные ресницы, пухлые, лишь секунду назад прижатые к моим губы, острые скулы, по которым скользили мои пальцы...

О, святая богиня... что со мной происходит? Это было похоже на болезнь. На самую жуткую и унизительную болезнь в мире.

Внезапная, всепоглощающая усталость сковала тело, словно свинцовый панцирь. Я потеряла умение сидеть прямо, и рухнула на пол. Голова с глухим стуком ударилась о холодную каменную плиту, но боль была далёкой и притуплённой. Сознание поплыло в тёмных волнах, унося прочь жар и стыд.

— Остыла?

Голос прозвучал сквозь пелену тяжёлого, беспамятного сна — того самого сна, что даровал желанное забвение. Я медленно открыла глаза. Передо мной, склонившись, стоял командир. Его черты были чёткими и спокойными, а под глазами залегла усталость.

Щёки мгновенно вспыхнули огненным румянцем. Память обрушилась на меня тяжёлым, гнетущим грузом. Мои руки на нём... его губы... мои мольбы... Это был кошмар. Такого не могло быть. Я не могла так себя вести.

— Вижу, что да, — он усмехнулся, коротко и беззвучно, и выпрямился во весь свой рост. — А теперь давай спокойно поговорим. Или ты всё ещё хочешь наброситься на меня?

— Нет, — выдохнула я, с трудом поднимаясь с пола. Голова кружилась. — Не понимаю, что произошло со мной. Я не хотела этого. Извините.

Он, как и прежде, держал между нами безопасную дистанцию, но мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, к тому самому месту, что ещё недавно было таким твёрдым и желанным под моими пальцами. Волна жуткого, обжигающего стыда заставила меня зажмуриться, пытаясь стереть эти образы из памяти.

— Тебе не стоит извиняться, — его голос был ровным, как поверхность озера в безветренную погоду, но в глубине таил ледяную рябь. — Это не ты. Вернее, не совсем ты. Моя сила... энергия, которую я использую для исцеления, — она не просто латает плоть. Она стимулирует всё: нервы, клетки, самые базовые инстинкты. Для тела это шок, всплеск, сравнимый с мощнейшим опьянением. Оно пробуждает то, что обычно дремлет. Это своего рода побочный эффект. И за это несу ответственность я. Я тоже потерял контроль, но такого больше не повторится.

Я слабо кивнула, слова доносились будто сквозь вату, не находя отклика в опустошённом сознании. Стыд был гуще и понятнее любых объяснений.

— Эн, — он назвал меня по имени, и это прозвучало непривычно и резко, заставляя встрепенуться. — Посмотри на меня. Ты не должна об этом распространяться. Пусть это останется здесь, в этой комнате. А теперь можешь поблагодарить меня за лечение. Только без рук, — в его голосе прозвучала попытка шутки, но до меня она не долетела. Мне было не до смеха. Да, боль ушла, но то, что я натворила под действием его силы, было в тысячу раз хуже любой физической травмы.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотала я, проходя мимо него, не поднимая глаз. Сейчас во мне не было ни капли благодарности — лишь густая, удушающая растерянность. Как мне теперь смотреть на него? Как забыть жар его кожи?

— Эн, ты сохранишь это в тайне? — его вопрос настиг меня у самого выхода.

Я резко обернулась.

— А вы думаете, о таком мне захочется болтать?— голос дрогнул, выдав всю клокочущую внутри нервную смесь. Он стоял таким спокойным, таким отстранённым. Словно и не было между нами этой безумной, жадной близости. Словно не его губы заставляли меня терять рассудок. О, чёрт...

— Я думаю, ты умная девочка, — серьёзно ответил он, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто приказ. Предупреждение.

Я не нашла слов для ответа. Просто шагнула за дверь, и ночь приняла меня в свои объятия — густые, бархатные и безмолвные. Воздух был холодным и влажным, он обжигал разгорячённую кожу, принося долгожданное облегчение и трезвость. Звёзды, скрытые ядовитым туманом, не светили, и лишь тусклые огни прожекторов выхватывали из тьмы унылые очертания казарм.

Сколько времени я пробыла в отключке? — пронеслось в голове. Час? Два? Время в той комнате текло иначе, его измерением были судорожные вздохи и бешеный стук сердца.

Мысль о нём, о Рыжике, кольнула острее, чем любое воспоминание. Он наверняка уже волнуется. Ищет меня везде. Эта простая, почти детская забота в мире, где каждый сам за себя, казалась сейчас единственным якорем в бушующем море стыда и смятения.

15. Ложь

Я плелась к казарме, и каждый шаг давался с трудом. Словно из меня не просто вынули душу, а выскребли всё дочиста, оставив лишь пустую оболочку. Сначала был стыд, потом оторопь, а теперь внутри начинал шевелиться гнев. Глухой, бессильный, но ядовитый.

Десятая казарма была уже близко, её тёмное очертание угадывалось в тумане. Но мысль зайти туда, лечь на свою койку и притвориться, что ничего не произошло, была невыносима. Мне отчаянно хотелось смыть с себя всё — и липкую грязь плаца, и память о его руках, и этот странный, чужой жар, что всё ещё плясал под кожей.

Я свернула к длинному, низкому зданию общей душевой. На улице не было ни души, только гудел старый генератор. Отбой давно наступил.

Дверь отворилась с громким скрипом. Внутри пахло дешёвым мылом. Длинное помещение было освещено одной-единственной тусклой лампочкой, под которой клубился пар. По стенам шли ряды открытых кабинок без