лишь задние ряды. И, конечно же, первым отделением оказались те самые самоуверенные парни, с которыми нам уже «посчастливилось» встретиться в столовой и плестись в хвосте во время изнурительной пробежки на плацу.

Они сидели с идеально прямыми спинами, их плечи казались неестественно широкими, а взгляды — тяжёлыми и оценивающими. Они смотрели на нас не просто свысока. Их взгляды были напрочь лишены даже презрения — в них читалось холодное, безразличное отторжение, словно мы не люди, а случайный мусор, занесённый в их чистые, отлаженные ряды.

Мы расселись за грубыми деревянными партами, как послушные школьники на первом уроке. Я положила ладони на холодную поверхность парты, стараясь не горбиться и не показывать насколько мне больно. Келен устроился рядом, его поза была такой же скованной как и моя.

Я машинально поправила растрепавшийся хвост на затылке и с раздражением закатала рукава, которые с противным шуршанием тут же сползли вниз, скрывая кисти рук. С этой формой нужно что-то решать — раздобыть ножницы и обрезать этот мешковатый хлам, пока я в нём не запуталась и не свернула себе шею на очередной пробежке. В этих бесформенных одеждах я чувствовала себя не просто уродливо, а нелепо, как ребенок, наряженный в одежду не по размеру.

Рыжик рядом нервно водил пальцами по краю парты, сжимаясь под тяжестью чужого внимания.

Мой взгляд упёрся в того, кто сидел во главе Первого отделения. На его груди красовалась вышитая цифра один. Так вот он, первый из новобранцев. Он не общался с соседями, его лицо просто каменная маска полного безразличия. Он и правда считал себя лучше всего этого. Выше, сильнее, умнее. И на его надменном, отстранённом лице это читалось без слов.

И в этот момент он поднял взгляд неожиданно встречаясь с моим. Чёрт. Я мысленно выругала себя за неосторожность. Его тёмные, почти бездонные глаза на мгновение расширились от лёгкого, безмолвного удивления. Да, увидеть девушку в этом месте было сюрпризом.

— Эй, а эта девчонка-то что здесь забыла? — сиплый голос одного из первого отделения прозвучал как вызов, разорвав тишину.

Я инстинктивно сцепила пальцы под партой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ещё одной драки, ещё одного унижения мне сейчас пережить не под силу.

Но прежде чем я нашла что ответить, раздался спокойный, низкий голос Единички.

— А что, боишься, что в рейтинге обойдет? —он произнёс это с лёгкой насмешкой и снова бросил на меня короткий, оценивающий взгляд.

— Ещё чего! — фыркнул задира. — Да она тут и пары дней не протянет.

В чём-то этот наглец был прав. Я и сама не уверена, что смогу пережить грядущую ночь. Возможно, меня во сне прирежет лысый или кто-то из его приятелей. Когда я отправлялась сюда, я готовилась встретить смерть от клыков чудовища, а не от руки того, кто должен стать товарищем по оружию. Горькая ирония судьбы сдавила горло.

Перед глазами встало лицо матери — её взгляд, полный безмолвного отчаяния, когда она провожала меня. Она уже тогда простилась со мной навсегда, зная, что с этой войны не возвращаются. Я резко тряхнула головой, отгоняя пронзительный образ. Нет. Нельзя поддаваться жалости к себе. Нельзя сдаваться. Я должна бороться. Если есть хоть крошечный, призрачный шанс вернуться домой живой, я обязана им воспользоваться. Может, главнокомандующий одумается и переведёт меня в медики... буду перевязывать раны.

— А мордашка-то у неё симпатичная, не смотря на синяк, — раздался очередной похабный комментарий из рядов Первого отделения. — Здесь, за неимением ничего лучшего, и такая сойдёт.

Тошнотворная волна отвращения подкатила к горлу.

«Молчи, — приказала я себе. — Не отвечай».

Моя внешность, эти черты, унаследованные от матери, всегда ощущались как проклятие, притягивая взгляды подобных существ. Серые глаза мамы, когда-то сверкавшие, словно начищенная сталь, теперь казались безжизненными — такими же, как мои сейчас. Тонкое лицо и изящные черты... После того случая в таверне, когда мужчина позволил себе вольности, залез мне под юбку и прижал к стене, мне захотелось изуродовать собственное лицо.

Но прежде чем я успела перевести дух, раздался спокойный, но не терпящий возражений голос Единички.

— Заткнись, Сэн.

Наступившую тишину разорвало не звонком, а тяжелыми, мерными шагами в дверном проеме. В аудиторию вошел мужчина, чей вид заставил содрогнуться даже самых наглых. Строгая серая форма, сидела на нем как влитая, но все внимание отнимало его лицо. Через все лицо, от виска до самого подбородка, тянулся жуткий, багрово-сливовый шрам — глубокий и неровный, будто плохо сросшаяся рана от когтей какого-то неведомого зверя. Левый глаз, на который пришелся шрам, оказался почти белым, затянутым жутким бельмом. Его короткие волосы были седыми, как пепел, и добавляли ему лет десять, но не старости, а некой вечной, окаменевшей усталости. Однако то, как он шел — с прямой, негнущейся спиной, с неоспоримой властью в каждом движении, — исходила такая концентрация силы и воли, что воздух в комнате стал осязаемым.

Он дошел до кафедры, обвел аудиторию своим единственным живым глазом, холодным и пронзительным, и его голос прозвучал низко и глухо, будто доносясь из-под земли.

— Я — майор Вейл. — Пауза, позволившая имени и его облику сложиться в единое, пугающее целое. — Вы здесь для того, чтобы научиться не сражаться. Вы здесь для того, чтобы научиться выживать. А для этого вы должны знать своего врага лучше, чем самих себя. На моих занятиях вы не будете маршировать. Вы будете изучать историю падения нашего мира, биологию тварей, что выползли из Глубин, и находить их слабые стороны. Забудьте всё, что вы знали. Ваша прежняя жизнь кончилась. С этого момента ваш единственный враг — это туман, и ваше единственное спасение — это знание, которое я вам дам. Если, конечно, вы достаточно умны, чтобы его усвоить.

Его единственный глаз, холодный и всевидящий, как у старого орла, медленно обвел аудиторию, вымеривая, взвешивая каждого из нас. Казалось, он читал не только страх на наших лицах, но и сами мысли. Затем он тяжело опустился на стул, и тишину нарушил лишь шелест пожелтевших бумаг в его руках. В этой тишине я поймала себя на мысли, что мне до боли хочется узнать больше о том, что отняло у меня отца, что медленно убивало брата. О монстрах, что внушали страх всей Этерии. И да, мне было жгуче любопытно услышать правду об «Избранных» — этих живых орудиях, одним из которых оказался наш командир.

— Семь лет, — его тон был