признать, что это был неплохой учёный-исследователь — дотошный, пунктуальный, внимательный, с несомненным даром аналитика — но человеческие качества Хектоена при изучении его работы в качестве судмедэксперта производят впечатление самое удручающее. Этот человек фигурировал в нескольких моих очерках[14], и в каждом из них отмечалось, что его работа экспертом рождала очень большие вопросы.

Итак, что же получилось? Доктор Ноэль, вскрывавший тело Терезы Роллинджер в декабре 1898 года вдавленного перелома черепа не увидел, а доктор Хектоен спустя 6 месяцев травму эту отыскал. Может ли быть такое? Нет, поскольку Ноэль вскрывал черепную коробку, извлекал и осматривал мозг, а затем возвращал крышку черепа на положенное ей место, то есть не заметить столь серьёзного повреждения он никак не мог. Если Ноэль не описал вдавленный перелом черепа, стало быть, в декабре его попросту не существовало. Но через полгода он появился, поскольку окружному прокурору для осуждения Майкла Роллинджера требовалось несомненное доказательство убийства его жены. И Хектоен этот заказ бестрепетной рукой выполнил. Словосочетание «бестрепетной рукой» понимать следует буквально, по моему мнению, Хектоен лично нанёс по крышке черепа удар заблаговременно принесённым инструментом — гантелей, весовой гирей или чем-то подобным.

Второй суд над Роллинджером открылся в понедельник 19 июня. Отбор жюри присяжных ожидаемо растянулся надолго. Поскольку не могло быть сомнений в крайнем ожесточении противоборствующих сторон, мало кто сомневался в чрезвычайно взыскательном отборе присяжных. В первый день работы суда из 14-ти необходимых членов жюри — 12-ти основных и 2-х запасных — отобраны были только 2.

Судья Гэри, крайне раздражённый неуступчивостью сторон, пригрозил отказаться от ведения дела, если жюри будет формироваться с такой волокитой. Угроза вроде бы подействовала, во всяком случае, в субботу 24 июня суд смог перейти к рассмотрению дела по существу [американские суды в то время обычно заседали с одним выходным днём в неделю — в воскресенье — если только судья своей волей не назначал какой-то особый график слушаний].

Сразу же начались интересные фокусы. Свидетели обвинения странным образом стали видоизменять свои показания, звучавшие ранее в ходе заседаний Большого жюри и в ходе 1-го процесса, и изменения эти оказались связаны с акцентом на виновность Майкла Роллинджера. Свидетели стали говорить то, чего не могли припомнить ранее. Например, Эмиль Штеффен — тот самый, кому подсудимый передал на хранение сумку с ценными вещами и документами — заявил суду, что вечером 16 декабря Роллинджер заявил ему, что поджёг собственную квартиру. Никогда ранее Штеффен этого не заявлял, а тут прямо по щелчку пальцев это ценное воспоминание всплыло в его голове.

Адвокат Фуртман, проводивший перекрёстный допрос Штеффена, не без иронии поинтересовался тем, не признался ли ему часом подсудимый в убийстве жены? Услыхав отрицательный ответ, Фуртман зло заметил: «Ну, конечно, ведь в этом случае вы бы стали соучастником убийства, не так ли?» Реакция адвоката была понятна и оправданна — он дал понять присяжным, что свидетель вспоминает только то, что удобно ему, причём действует по согласованию и под давлением окружного прокурора. После того, как Фуртман указал Штеффену на изменение его первоначальных показаний, последнему хватило ума с этим не спорить и своё неожиданное улучшение памяти он объяснил тем, что много думал над тем, как протекал его разговор с Майклом Роллинджером, и, в конце концов, припомнил все детали.

Звучало такое объяснение недостоверно, но хотя бы логично.

А вот с Уилльямом Роллинджером всё получилось иначе. Мальчик неожиданно припомнил, что его отец избивал маму — ранее он этого никогда не утверждал, и даже когда Фуртман прямо спрашивал его во время 1-го процесса о возможном рукоприкладстве отца, отвечал отрицательно. И вот 24 июня, то есть спустя месяц после предыдущего допроса, память мальчика неожиданно улучшилась, и он заявил суду, что папа был жесток и избивал маму, а он — Уилльям — пытался его остановить. Адвокат, прекрасно понимая, что имеет дело с манипуляциями окружного прокурора, попытался воззвать к совести мальчика, дескать, ты не говорил такого раньше, почему ты говоришь это сейчас.?.. Уилльяму не хватило смекалки объяснить «улучшение памяти» именно улучшением памяти — уж простите автору эту тавтологию — как это сделал Штеффен, а потому мальчик стал настаивать на том, что, дескать, всегда говорил о побоях отца. Услыхав такое, Фуртман обратился к суду с предложением огласить стенограмму показаний Уилльяма Роллинджера на первом процессе.

Все участники процесса понимали, что мальчик лжёт — и защитник, и обвинитель, и, разумеется, судья… Только сам мальчишка не понимал того, что его сейчас поймают на лжи под присягой. Судья Гэри, отдавая себе полный отчёт в том, какой окажется развязка этого противостояния, моментально пришёл на выручку Уилльяму и заявил, что не считает целесообразным тратить время на чтение протокола прежних показаний, поскольку свидетель и без того находится в суде, а сам факт существования конфликтов между мужем и женой защитой не оспаривается. В общем, пользуясь метафорой из известного анекдота, судья проскочил между струйками и протащил за собой ценного свидетеля.

Появившийся в суде Огаст Бичовски рассказал о том, как вечером 15 декабря получил от Майкла Роллинджера окровавленную женскую накидку и залитое кровью постельное покрывало. В подтверждение правдивости своих слов этот, с позволения сказать, «свидетель» сослался на некую Мэри Тэйковски (Marie Takowska, встречается также неверное написание фамилии как Takowsta), швею, которой он якобы передал полученные вещи. Эта женщина была вызвана в суд и дала показания, во всём подтверждавшие рассказ старьёвщика.

Фуртман назвал эти россказни совершенно фантастическими и был в этом, несомненно, прав. Умственное развитие Роллинджера не следовало недооценивать, а его жадность — переоценивать — а потому стремление заработать 20 или 30 центов на продаже окровавленного тряпья выглядело совершенно недостоверным. Убийца не мог не понимать, что сохранение подобных улик, а тем более их передача в чужие руки грозит ему виселицей. Уж чего-чего, а здравого смысла Роллинджеру было не занимать. Если бы после убийства Терезы действительно остались некие окровавленные вещи — что само по себе требовало отдельного доказательства — то преступник отправил бы их в огонь, а не стал бы метаться по городу в поисках скупщика подобного барахла. Тем более что, по версии следователя, в его квартире в это время находился труп убитой женщины, и Роллинджер фактически был привязан к этому месту во избежание случайного обнаружения тела детьми.

В общем, рассказы Бичовски и Тэйковски являлись совершеннейшей чепухой, выдуманной этими свидетелями под давлением окружного прокурора, о чём адвокат довольно ясно и сказал. Разумеется, он не назвал их лжецами, но в ходе перекрёстных допросов обоих свидетелей откровенно поиздевался над тем фактом, что они молчали более полугода, а после неудачной попытки осуждения Майкла Роллинджера