довольно выразительное лицо, вовсе не заурядное». При этом он признает, что это лицо мужчины в возрасте 41 года — «лицо, на котором уже оставила след сама жизнь». Позднее он часто повторяет, что чувствует себя моложе своих лет. Ощущение старения приходит к нему извне — и вызывает в нем гнев. Ему было 53, когда служащий вокзала назвал его «стареньким господином». Леото с яростью записывает в дневнике: «Старичок! старый господин? Черт побери, неужели я и впрямь так ослеп? Я вовсе не считаю себя ни старичком, ни старым господином. На вид мне лет 50, конечно, но для своего возраста я держусь очень хорошо. Я худощав, я подвижен. Пусть мне покажут старого господина в таком состоянии!» В 59 он оценивает себя более критически: «Физически и нравственно мне 40 лет. Как жаль, что лицо этому не соответствует! Особенно отсутствие зубов. Для моего возраста худоба, гибкость, ловкость, походка — всё это выдающееся. Но отсутствие зубов всё портит. Я бы теперь не осмелился ухаживать за женщиной». Тем не менее и после 60 он вспыхивает от гнева, когда кто-то дает ему почувствовать его возраст — например, когда молодой человек уступает ему место в метро. «Ах, чтоб ее забрал черт, эту старость, отвратительная вещь!» На его примере особенно ясно видно, насколько пожилому человеку трудно принять свою старость. В день рождения он записывает: «Сегодня я начал свой шестьдесят четвертый год. Я вовсе не чувствую себя старым господином». Старый господин — это кто-то другой, это определенная категория, существующая объективно; сам он не находит в себе этого персонажа. И всё же временами возраст тяготит его. 12 апреля 1936 года он пишет: «Я не весел из-за здоровья, из-за настроения; печалит и старение. Больше всего — оно!» Но в 69 он вновь констатирует: «Перешагнув в седьмой десяток, остаюсь по-прежнему живым, легким, гибким, бодрым — насколько это возможно».

Он вполне мог быть доволен собой: сам вел хозяйство, ухаживал за животными, ходил пешком по всем делам, носил тяжелые корзины с продуктами, вел дневник — и не знал усталости. «У меня только зрение стало хуже. А в остальном — я совсем не изменился с 20 лет. У меня сохранилась память, живость ума».

Именно поэтому он тем более раздражался, когда поведение окружающих напоминало ему о реальности. Ему было 70, когда в метро молодая женщина, потеряв равновесие в поезде, воскликнула: «Ах, простите, дедушка! Я чуть не упала на вас». Он с яростью записал: «Черт побери! Значит, мой возраст и в самом деле так ясно читается на лице! Как же плохо мы сами видим себя!»

Парадоксально, но старость вовсе не была ему ненавистна. Он как раз принадлежал к тем редким случаям, о которых я упоминала, — когда старость совпадает с детским фантазмом: старики всегда его интересовали. 7 марта 1942 года, в возрасте 72 лет, он записал: «Когда становишься стариком, появляется своего рода кокетство — быть в хорошей форме, сохранять стройность, подвижность, живость, прежний цвет лица, здоровые суставы, не знать ни болезней, ни физического, ни умственного упадка».

Однако его кокетство заключалось именно в том, чтобы окружающие не видели в нем старика: удовольствие ему доставляла сама мысль о том, что он, несмотря на груз лет, остается молодым.

Впрочем, временами он переносил это с трудом. 2 июля 1942 года он записал: «72 с половиной года. Хотя я чувствую себя вполне хорошо, старость глубоко меня тяготит — как и мысль о смерти. Зрение у меня стало совсем плохим». Он боится, что однажды зубы, на которых держится вставная челюсть, не выдержат: «Вот тогда я буду хорош! В тот день, думаю, я просто запрусь у себя дома». В другой раз он пишет: «Как хотелось бы мне быть всего лишь пятидесятилетним — с нынешней зрелостью и с теми знаниями, которые я приобрел с тех пор». «Смириться, довольствоваться — проклятая старость. В этих словах она вся».

А затем к нему вновь возвращалось удовлетворение: «Я сильно постарел лицом. У меня на подбородке начали появляться мелкие морщинки. Эх, что уж — я больше не молод. 18 января я вступаю в семьдесят четвертый год жизни. Я стал — тут недавно в Париже смотрел на себя в зеркало — тем, кто всегда вызывал у меня интерес: с самого детства, с юности да и, по правде говоря, всю жизнь. Я — старик, с необычной внешностью, со своеобразной физиономией, выразительным лицом, одетый в нечто вроде старомодного костюма. На меня оборачиваются. Наверняка принимают за какого-нибудь престарелого актера, который так и не добился успеха».

Он вполне обоснованно гордился своим здоровьем: «Когда достигаешь определенного возраста — как я, которому через несколько дней исполнится 75, — и при этом, как я, не знаешь усталости, по-прежнему в хорошей форме, разве что в любви, увы, больше не участвуешь, — то невольно ощущаешь некую гордость. На молодежь начинаешь смотреть практически с жалостью. Молодость? Да разве в ней суть? Главное — прожить долго».

Лишь в самом конце жизни, когда здоровье его начинает стремительно ухудшаться, он поддается унынию. 25 февраля 1945 года он записывает: «Я совершенно выбился из сил. Мое зрение в ужасном состоянии. Страшное старение я вижу на лице. Работа над дневником отчаянно замедляется. Убогость моей жизни. У меня больше нет ни сил, ни иллюзий. Время удовольствий — пусть даже мимолетных, хотя бы на пять минут — действительно ушло».

К 75 годам его сексуальная жизнь прекратилась. Но за исключением самых последних лет одной из причин его гордости оставалось то, что он сохранил и желание, и возможность его удовлетворять. По его дневнику можно проследить, какие перемены претерпевала его сексуальность.

По-настоящему восприимчив к женщинам он стал лишь к 50 годам. В 35 он писал: «Я начинаю сожалеть, что моя природа позволяет мне так мало наслаждаться женщинами». Ему не хватало «священного огня». «Всё время думаю о чем-то другом, например о себе самом». Он боялся оказаться импотентом, а сам акт у него был кратким. «Я не доставляю женщинам удовольствия, всё заканчивается за пять минут, а повторить у меня никогда не выходит… В любви мне нравится только распутство… Но некоторые вещи нельзя предлагать каждой женщине». У него была долгая связь с некой Б. Он говорит, что очень ее любил, но при этом совместная жизнь с ней была сущим адом. Около 40 лет, оставаясь по-прежнему довольно холодным — из-за того что не умел доставить удовольствие партнерше, — он начал получать наслаждение от созерцания изображений обнаженных женщин. Однако спустя несколько