еще не знали в области вечных страданий?» Чрезмерно остро ощущая «немилость годов», он отверг эту любовь, повинуясь некоему обратному нарциссизму.

Гёте, напротив, в 65 лет, вполне удовлетворенный своим положением в мире, был в ладу с самим собой. Отправившись в путешествие в Висбаден — в страну своей юности, — по дороге он увидел белесую от дымки радугу. Тогда он написал:

Так и ты, бодрый старик,

Не давай себя омрачить;

Пусть седеют твои власы —

Ты способен еще любить.

Несмотря на холодный темперамент — с заметной составляющей, — любви он всегда отводил особое место; в «Фаусте» герой отчасти молодеет именно для того, чтобы вновь быть способным любить; сам же Гёте ждал от любви обновления — подобного тому, что происходит со сбросившей кожу змеей; «бодрый старик», он ощущал потребность в юной страсти, способной вновь согреть его кровь. И в Висбадене он обрел эту страсть: его друг, банкир Виллемер, познакомил его со своей молодой женой, тридцатилетней Марианной. Прекрасная и блистательная, она страстно восхищалась Гёте и, находясь рядом с ним, написала прекрасные стихи, которые он впоследствии подписал. Сначала он отнесся к этой игре легко, но вскоре и сам ею увлекся — и, как того желал, поверил, что обретает новую молодость. Через год он вновь приехал к Виллемерам; однако пылкость Марианны его испугала; он покинул ее и больше не возвращался. На протяжении долгого времени они вели переписку. Именно эта история вдохновила Гёте на создание «Книги Зулейки», центральной части «Дивана».

Его поведение было гораздо менее сдержанным, когда в 72 года в Мариенбаде он влюбился в прелестную семнадцатилетнюю Ульрику фон Леветцов. На протяжении 1821-го — первого года их знакомства — он ограничивался беседами и тем, что одаривал девушку цветами. Но в последующие годы он проводил с ней почти всё время, стараясь предугадать малейшие ее желания: «Ты довольна, девочка моя?» — спрашивал он с беспокойством. На время он воспылал любовью к Марии Шимановской, польской пианистке, знаменитой, элегантной и необычайно красивой женщине; но вскоре вернулся к Ульрике. «Она предстает предо мной в сотне различных обликов, и всякий раз это новая радость», — писал он ее матери. Его страсть постепенно разрасталась; он надеялся жениться на Ульрике и даже посоветовался с врачом, чтобы узнать, не противопоказан ли брак человеку его возраста. Великий герцог Карл Август от имени Гёте просил руки девушки, но ответила она не сразу. Гёте сопровождал семью, с которой отпраздновал свой день рождения, в Карлсбад. Однако спустя несколько дней, прощаясь, он уже знал, что эта встреча была последней. В карете, увозившей его прочь, он написал отчаянное стихотворение. Ничто, говорил он, ни друзья, ни ученые занятия, не сможет его утешить: «Мир для меня погиб, а я потерян — я, доныне бывший любимцем богов. Они испытали меня: послали Пандору — столь щедрую на дары, но еще более — на опасности; они подтолкнули меня к ее щедрым губам. Теперь они разлучают меня с нею, оставляя уничтоженным». Сын и невестка изводили его сценами: они опасались за свое наследство. Его утешало возвращение Шимановской, приехавшей в Веймар с концертом. В день отъезда, когда экипаж тронулся, он вдруг закричал: «Бегите! Приведите ее обратно!» Ульрика вернулась, и он, не вымолвив ни слова, обнял ее и разрыдался: это было прощание с любовью, с юностью. Он заболел — или, по крайней мере, слег в постель; возможно, чтобы укрыться от той суматохи, что царила в доме, ибо мысль о браке еще окончательно не была оставлена. Его друг Цельтер навестил его и трижды вслух прочел элегию, навеянную Гёте отказом Ульрики. Тогда он согласился подняться с постели — и вскоре поправился. Он включил это стихотворение в цикл, получивший название «Трилогия страсти». Но с этого момента женщины для него существовать перестали; горечь не отпускала его до самой смерти.

Любовные страсти стариков отнюдь не всегда обречены на неудачу. У многих из них сексуальная жизнь сохранялась до весьма преклонных лет. Герцогу де Буйону было 66 лет, когда родился его сын Тюренн. Отец знаменитого герцога де Ришелье женился в третий раз в 70 лет, в 1702 году. Его сын, шестидесятидвухлетний губернатор Гиени, вел распутную жизнь. В старости он соблазнил немало молодых женщин. В 78 — в парике, с гримом, исхудавший до крайности — он, по словам современников, походил на черепаху, высовывающую голову из-под панциря; тем не менее это не мешало ему заводить связи с актрисами «Комеди Франсез». У него была официальная любовница, а по вечерам он бегал по борделям; случалось, что он приводил проституток к себе домой и с удовольствием выслушивал их признания. В 84 он снова вступил в брак, использовал афродизиаки; его жена забеременела; к тому же он ей изменял. Он сохранял сексуальную активность вплоть до самой смерти на девяносто втором году жизни. Мариво женился в 77 лет и стал отцом дочери. Лаканаль женился в том же возрасте и стал отцом сына.

Старость Толстого — хорошо известный пример сохраненной сексуальной бодрости. В конце жизни он проповедовал для мужчин и женщин полное целомудрие. Однако в 69 и в 70 лет, возвращаясь после долгих прогулок верхом, он ложился с женой. А весь следующий день расхаживал по дому в приподнятом настроении.

Сексуальность играла важную роль в молодые годы Гюго и в пору его зрелости. Он был несколько склонен к вуайеризму. В своих стихах он с удовольствием изображает фавна, подстерегающего обнаженных нимф, гимназиста, который через щель в стене подглядывает за тем, как раздевается гризетка, босую купальщицу и ее оголенную стопу, небрежно распахнутые платок или платье. На острове Гернси, с согласия жены и под предлогом ночных приступов удушья, он добивался того, чтобы горничная, обычно молодая и привлекательная, ночевала в комнате рядом с его собственной; порой он вступал с ней в связь, но — судя по записям в его дневниках — бывало и так, что незаметно для нее он наблюдал за тем, как девушка раздевается. Когда в 63 года он опубликовал «Песни улиц и лесов», возмущенный Вейо сравнил его с теми стариками, что подглядывали за Сусанной в бане.

Его дневники полны обширными сведениями о его эротических увлечениях в старости. Между 63 и 68 годами его любовные успехи были весьма редки: в среднем около полудюжины в год. Но впоследствии эта цифра возросла. С Жюльеттой он более не вступал в связь; тайком обращался к другим женщинам — зачастую к проституткам. Во время пребывания на Гернси он часто отправлялся в так называемый Фермен-Бей, близ Отвиль-хауса, — ради тайных наслаждений. Это место упоминается в записях от 1867 года — четырежды, с 14 по 17 июня, — а также