Обозвала, еще и подружкам жаловалась, как от корейца несет. Хотел врезать ей, но передумал. Вдруг выгонят из школы, и родители его накажут. Лучше уроки прогулять.

С другой стороны, если по чесноку, в смысле по-честному, она права. Соджун перед школой нюхал свою одежду и задыхался: запах чеснока пропитал ткань и сильно бил в нос.

Так, кажется, завтрак закончился. Задребезжала посуда. Наверное, отец отодвинул от себя низкий столик для еды. Раздались легкие шаги, дверь скрипнула. Через какое-то время закряхтел дед. Опять скрипнула дверь. Всё.

Мальчишка быстро откинул одеяло, натянул домашнюю одежду и стремглав помчался на улицу прятаться от соевых бобов, вернее, от мясорубки. Пусть работают те, кто три раза в день ест тяй[21]. Надоело ему дома. Тошно. И на улице не лучше. Про школу вообще хочется забыть, как про страшный сон. Он засмеялся, представив, как сестры будут работать до вечера. Брату повезло. Маленький еще. И дурачок. Сядет около сестер и уставится на мясорубку.

* * *

В прошлом году, когда готовили пасту, Соджун затолкал в нос зернышко сои. Интересно стало, откуда она вылезет. Из уха или из глаз? Но почему-то из носа хлынула кровь. Он испугался и закричал:

– Кровь идет!

– Что случилось? – кинулась к нему амя, подобрав черную сатиновую юбку до пят.

– Опять что-то натворил, – поднялась мать с циновки.

– Горошинка в носу, не знаю, как она попала туда.

Мать помчалась на кухню и принесла банку с черным перцем. Ткнула его туда и закричала:

– Нюхай, втягивай в себя. Сильнее, еще сильнее!

Сын почти задохнулся от запаха перца, затем громко чихнул. Красное зернышко вылетело из правой ноздри и упало перед матерью. Амя радостно вскрикнула и подбежала к внуку, подняла его голову и заглянула в нос, который продолжал кровоточить. Заставила лечь на циновку и велела не двигаться. Полежав немного, он тихо приподнялся, чтобы незаметно выскользнуть на улицу. Но не тут-то было. Крепкая рука матери влепила ему затрещину и посадила его около мясорубки:

– Будешь работать, пока не перекрутишь всю сою.

Отпустили детей поздно вечером, когда из перекрученной массы налепили кругляшки, сложили их друг на друга, перевязали и подвесили на гвозди, прибитые к стене комнаты. В этой комнате спали дети, амя и абай – бабушка и дедушка. По ночам кругляшки мерцали в лунном свете и пугали Соджуна. Ему казалось, что в дом пробрались чудовища. Облепили стены и ждут момента, чтобы отравить спящих смертоносным газом. Как в концлагерях. Душа его уходила в пятки, он боялся, что не доживет до утра. Но с рассветом чудовища превращались в соевые лепешки, спокойно висели на стене и сохли, покрывались плесенью и воняли. Раз в неделю их снимали с гвоздей, переворачивали, затем заново складывали столбиком и возвращали на место.

В начале сентября разломанные куски лепешек нещадно скребли железными щетками, вымывали плесень и пыль. Очищенные осколки плавали в огромной эмалированной кастрюле с водой и разбухали. Мама и амя поочередно месили содержимое до тех пор, пока оно не становилось однородным. Из мешка горстями доставали крупную соль и широким движением посыпали коричневую массу. Перемешивали и перекладывали в сухую кастрюлю. Через месяц амя, сгорбившись еще больше от волнения, входила в кладовую и подходила к кастрюле. Бормоча непонятные слова, поднимала крышку. Свет проникал в приоткрытую дверь и плясал на ее безостановочно двигающихся губах. Она причмокивала, пробовала свежую соевую пасту и приговаривала довольным голосом, что соли в меру, что тяй набрал силу и вошел в цвет. Бережно набирала ложкой небольшую порцию и вносила в дом. Вечером семья торжественно ела суп из свежей соевой пасты и каждый приговаривал, что все очень вкусно. Амя светилась от радости. Не зря она считалась мастерицей по приготовлению самого важного продукта в корейской кухне.

* * *

После ужина Соджун выскользнул за дверь и помчался во весь дух. Остановился у дома одноклассника Фили и постучал условленным знаком.

– Чего так стучишь? Мать ругается, говорит, что стекла разобьем.

– Выходи на улицу, жиртрест.

Обиженный друг вскинул узкие глаза и нерешительно произнес:

– Попозже, когда прополку в огороде закончу.

– Вот ты дурак, делаешь все подряд, что тебе велят. Выходи, покажу интересную штучку.

Филя задумался, прикусив толстую нижнюю губу. Затем оглянулся по сторонам и выпрыгнул в окно.

– Смотри, сколько махорки натырил у деда, сейчас курнем.

– А спички есть? – Филя с сомнением оглядел махорку.

– Есть, шевелись живее. Еле из дома убежал.

Друзья торопливо пошли к тайному месту, уселись в скудной тени и принялись за дело. Заворачивали махорку в газетные обрывки, разминали пальцами и прикуривали. Втягивали крепкий дым, кашляли и опять затягивались. Кружилась голова, подташнивало, но они не хотели казаться слабаками.

– Теперь твоя очередь, тащи и ты махорку. – Соджун в упор смотрел на Филю.

– Как?

– Каком кверху, твой отец тоже курит, пусть делится с нами.

– Он знает, сколько у него папирос в пачке.

– Жмот. Короче, он считает, а ты тыришь.

Соджун знал, что с Филей каши не сваришь. Тот постоянно оглядывается на своих родителей: отругают его или похвалят, заметят или не заметят очередной побег с уроков, потребуют ли спросить разрешение на каждый чих или оставят без внимания. Хмурое лицо, лоб в тонких морщинках, как у старика, бегающие глаза, привычка смотреть в сторону, а не на собеседника раздражали Соджуна. Глаза Фили метались в поисках решений и находились в постоянном движении. Придется думать самому.

И он разработал план. В обед, когда дед устраивал себе тихий час, прокрался в комнату. Пополз по заранее намеченной тропе, чтобы подобраться к жертве: достать кисет, отсыпать махорку и, самое главное, вернуть на место. Дед спал. Бормотал во сне, постанывал, словно у него что-то болело. Соджун хотел спросить, все ли у дедушки в порядке. Уже протянул руку, но передумал: вдруг операция сорвется. Надо действовать по плану.

Вечером, когда спал зной, он направился к площадке, где обычно собирались пацаны. И здесь, перед публикой, Соджун медленно и торжественно начал представление. Достал кисет, свернул самокрутку, размял табак и чиркнул спичкой. Затянулся. Это он отрепетировал заранее.

В первый раз во время репетиции Соджун чуть не задохнулся. Голова закружилась так сильно, что пришлось прислониться к стене сарая и закрыть глаза. Как противно. Но в кино настоящие мужчины курят, красиво держат папиросы в растопыренных пальцах и выпускают дым колечками. Надо научиться. Глубокий вдох и выдох, еще раз вдох и выдох. Его вырвало. Через какое-то время он побрел домой. Амя всплеснула руками:

– Что