class="p1">Он не догадывался, сколько времени прошло, но когда открыл глаза, то увидел темное небо с тусклыми звездами. Чей-то хриплый голос произносил одни и те же слова, завывал и опять повторял все по новой. Видимо, галлюцинации начались от голода и обезвоживания организма, от страха и шока. Ему слышался голос мамы. И он потянулся к знакомому звуку, как в пустыне умирающие от жажды тянутся к воде. Холодной, чистой родниковой, которой на самом деле нет. С трудом разлепил веки, чтобы увидеть ее, самую родную и близкую. Застонал и еле-еле повернул голову в сторону голоса. В свете фар, скальпелем разрезавших темноту, стояла на коленях мама и покачивалась из стороны в сторону с воем:

– Сынок, очнись! Не уходи от меня! Что же делать?

Он опять застонал и попытался приподняться. Раздался дикий вопль. Мама закричала и нагнулась к нему. Лихорадочно ощупывала его и одновременно целовала то в нос, то в лоб, то в глаза.

* * *

Прошла неделя. В больничной палате рядом с ним находилась мать. Потрясенная случившимися событиями, не могла прийти в себя и оставить Алекса ни на минуту. Кормила с ложечки и водила в туалет, потому что у него кружилась голова. Мельком сказала ему, что он валялся в глубоком овраге. Врачи поставили диагноз «сотрясение мозга средней тяжести», сказали, что могло быть гораздо хуже, и выписали домой. Мать запретила кому-либо рассказывать о случившемся и вела себя очень странно: не крутилась перед зеркалом, не выносила из спальни пакеты с пустыми бутылками из-под вина, часто звонила бабушке и домой возвращалась раньше обычного.

– Примеряй, – бросила ему в один из вечеров пакет с одеждой.

– Куда так много, я просил джинсы и худи.

– Менять будешь. Чемодан принеси из подвала.

Он ничего не понял. Обычно новые вещи мать развешивала на плечики. Почему в чемодан?

Следующее утро было странным.

– Просыпайся, соня! – разбудила его мама, откидывая в сторону одеяло.

– Рано еще.

– Ехать надо, опаздываем.

– Мам, что за шутки? Куда ехать в семь утра?

– В аэропорт.

– Ты смеешься надо мной? Какой аэропорт?

– По дороге расскажу. – Она не давала времени на размышление: – Ты хочешь еще раз попасть к тем, кто тебя похитил?

– Нет, конечно.

– Слушай внимательно. Мы полетим к бабушке Марии. Здесь оставаться опасно, похитители могут опять выкрасть тебя, и неизвестно, что с тобой станет.

– Почему со мной?

– Потому что ты – моя ахиллесова пята, самое слабое место, в которое всегда можно выстрелить и попасть без промаха.

– За что стрелять в тебя? Как я полечу один?

– Не один. Ты полетишь со мной, с тетей и ее детьми.

– Когда я вернусь назад?

– Не знаю.

Алекс потрясенно посмотрел на ее измученное лицо без привычного макияжа: впервые мама не смогла ответить на его вопрос.

Вот так из предрассветного сна Алекс полетел в чужую страну. Не один. С ним вместе летели Иван и его сестры. Самой младшей исполнилось пять с половиной лет. Другой – семь. Девочки дурачились и спорили из-за каждого пустяка. Алекс стоял около матери и тетки, разглядывающих бумаги из файла с надписью «Документы», и не верил, что это происходит с ним наяву. Ведь он обещал той рыжеволосой девчонке, что не оставит ее, не поступит, как его родной папаша, который сгинул неизвестно куда и по какой причине.

Алекс теребил в руках смешную штучку, оставленную отцом в ванной. Дракон и тигр, вырезанные из дерева, переплелись в объятии, как будто желали задушить друг друга. Ему не хотелось расставаться с деревянными зверюшками, напоминавшими об отце.

Глава 4. Асянди[16] Соджуна, долгожданного наследника древнего рода

Соджун, Узбекистан, 1947 год

Дом Сэнсея готовился к асянди. Совсем скоро наступит первая годовщина со дня рождения мальчика, и наследник по корейской традиции примет свой первый стол.

Глава семьи следил за тем, чтобы все необходимые предметы для священной процедуры, от которой зависело будущее ребенка, были готовы: книга, ручка, ножницы, нитки, кинжал, деньги, в маленьких чашках чальток, фасоль и рис. Вздохнул и подумал, сможет ли внук заниматься творческим трудом, если даже возьмет со стола книгу или тетрадь с ручкой, как это сложится на новом месте, где сам учитель не знал ни одного слова из языка местных жителей. Лучше рис и чальток, чтобы голод обходил стороной наследника. Все лучше, чем фасоль – трудная работа на поле.

Супруга Сэнсея, хозяйка дома, которая стала амя – бабушкой, – занималась материальной стороной праздника: покупала продукты, готовила рисовую водку, следила за брагой, парила рис для хлеба.

Сын Сэнсея, отец Соджуна, ездил на велосипеде от одного дома к другому и приглашал гостей, не называя имени ребенка, только извещал, что асянди состоится такого-то числа. Так было испокон веков: вдруг злые духи заберут детскую душу, а после года опасность минует.

По правилам приглашенные, если они являлись родственниками, приходили на торжество до обеда. Остальные гости могли поздравить именинника в любое время: двери оставались открытыми до наступления следующего дня.

За день до торжества на помощь, по принятому обычаю, пришли односельчане. Во дворе уже суетилась хозяйка. В длинной сатиновой юбке черного цвета, в телогрейке, из-под которой выглядывала теплая кофта, приветливо улыбалась помощникам. Выпрямлялась на несколько минут, держась за спину и оглядывая деревянные решетки на дне котла, а затем исчезала в облаке густого пара.

В это время из сарая показалась сноха. Осторожно перешагнула высокий порог, обхватив руками огромный таз с замоченным на ночь рисом. Женщины кинулись ей на помощь и, смеясь, дотащили его до печки. Старуха неодобрительно посмотрела на развеселившихся и начала работать. Крючковатые пальцы, сложенные лодочкой, брали горстями разбухшие зерна риса и бережно рассыпали их на дно котла, застеленного полотняной тканью. Пар охватил первый слой. Немного подождав, пальцы старухи опять пошли по кругу, стараясь ровно рассыпать разбухшие зерна и формируя новый слой. Размеренное движение вдруг прервалось. Рассыпанные кольцом зернышки риса не слушались ее, шаловливо носились в воздухе, окутанном паром. Страх охватил старуху. Рис не пропарится, чальток[17] не получится.

– Не бывать тому! – возмутилась старуха, схватила деревянную крышку, сколоченную хозяином дома, и резким движением опустила на котел. Прислушалась, вроде бы зерна риса успокоились, перестали водить хоровод. – То-то, – пригрозила она и, подождав немного, продолжила свое дело. Закончив, проворно укутала рис полотняной тряпкой, а затем плотно закрыла котел той же самой деревянной крышкой.

Понаблюдав за ней, помощницы заходили в дом, усаживались на гудури[18] и начинали работать. Ножи стучали по разделочной доске, нарезая свежие овощи,