как подсматривать за человеком тайком, узнавать мысли, не предназначенные ни для кого, кроме автора. Но, с другой стороны, дневник — это застывшая память. Бумажный слепок чужой жизни, который потеряет всякий смысл, если его никто так и не прочитает.

Я утешил себя тем, что Стёпка умер, а значит, хранить эти секреты от мира больше нет необходимости.

Сделал глоток горячего кофе. Собрался с духом, открыл первую страницу и принялся за чтение.

Теоретически мне нужен был только конец записей, чтобы исследовать обстоятельства его смерти. Но коль скоро я уже вторгся в личные владения, то читал основательно, прямо с первых страниц.

Судя по ним, Стёпка не отличался ни аккуратностью, ни хорошим почерком, ни стройностью мышления. Писал он, когда вздумается, легко делая пропуски на целую неделю, и заносил на бумагу всё подряд: случайно пришедшие в голову мысли, расписания электричек, размышления про Тамбовскую область и, в частности, город Мичуринск, куда время от времени наведывался к сослуживцу.

Тут же встречались данные по выплате кредита за мотоблок, которым Стёпка вспахивал огороды соседским бабкам — судя по графикам и суммам на полях, этим он и подрабатывал. А по соседству на страницы ложились кривоватые, но искренние и трогательные Стёпкины стихи о весне и природе. Рифма в них местами напрочь отсутствовала, но, поскольку на пушкинскую славу он не претендовал, это легко ему простить.

Исходя из прочитанного, Степан был закоренелым холостяком, который, однако, пытался (пусть и без особого успеха) ухаживать за некоторыми колдухинскими барышнями, в том числе и за Тамарой. Судя по тому, что её очередным покойным мужем он так и не стал, кикимора им попросту не прельстилась.

Я просматривал стихи «по диагонали», как вдруг взгляд зацепился за пару строк: «И грустные детские песни ночью со стороны озера. И зов разбитого сердца».

То, что в них не было рифмы, меня не смутило. А вот то, что со стороны озера доносятся какие-то песни, показалось подозрительным. Кто у нас там голосит? Традиционно поют кикиморы да русалки. И если русалок в окру́ге отродясь не наблюдалось, то одна семья кикимор всё же водилась. Надо будет поговорить с Тамарой. С другой стороны, особых причин губить мужиков, заманивая их в воду, у неё не было. Для этого она использовала совсем другие методы.

На следующей странице обнаружился рисунок. Степан брался за карандаш редко, и выходило у него довольно грубо. Набросок состоял из множества горизонтальных линий; некоторые из них изгибались, образуя странные «холмики» с точками.

Под ним чернела размашистая надпись: «Они зовут меня, они знают моё имя».

Я перевернул страницу и… всё. Остальные листы блокнота были пусты. Выходит, этот корявый эскиз и пугающая фраза без определённой даты — последнее, что оставил после себя покойный.

Для очистки совести проверив, нет ли в блокноте ещё каких-то записей, потайных кармашков или иных посланий из прошлого, я закрыл его и положил на стол.

Кофе остыл. Я так увлёкся чтением, что совершенно этого не заметил. Как не заметил и того, что Кузьма проснулся и, кажется, уже запустил в подвале какую-то игру.

Достав из шкафчика припрятанный подарок — шкатулку с шоколадными конфетами, я спустился к нему.

— Привет, Кузьма.

— Ух, ты! — он приметил шкатулку раньше, чем я успел о ней заговорить.

— Это мне? В его голосе звучал звонкий детский восторг.

— Да. Держи, от всей души. Угощайся, мой дорогой.

Домовой радовался, как ребёнок, по очереди выдвигая секции шкатулки — их оказалось целых три.

— Кузьма, скажи, а ты знал Степана? Ну, того, который в этом доме жил?

Домовой на несколько секунд задумался.

— Не то, чтобы знал… В посёлке меня считали местным дурачком, который то и дело слоняется по улицам. Люди даже не задавались вопросом, где я живу. Хотя, признаться честно, вёл я себя и впрямь странно: был не в себе, говорил невпопад. Для меня то время — как в тумане, всё в какой-то дымке. В общем, Вадим, ты сейчас спрашиваешь про тот период моей жизни, который я не люблю вспоминать.

— Я отношусь к этому со всем пониманием, поэтому редко спрашиваю, — терпеливо прокомментировал я.

— Спасибо. И за то, что приютил, тоже спасибо, — Кузьма бережно, словно сокровище, прижал коробку к груди. — И за гостинец… Домовому ведь обычно как приходится? Брать самому, без спроса, и выбирать из того, что есть.

Я невольно рассмеялся, и он ответил мне робкой, неуверенной улыбкой.

— А насчёт Стёпки… — протянул Кузьма, возвращаясь к разговору. — Мужик как мужик. Патефон у него был, старый такой, а когда тот сломался — продал старьёвщикам. Мотоблок ещё был, вечно барахлил, потом всё же сломался.

— Тоже продал?

— Сначала-то починить пытался, да только доломал окончательно. Тот ещё долго во дворе под дождем ржавел, место занимал, пока Степан от него всё же не избавился.

— А пил он крепко?

— Вадим, — вздохнул Кузьма. — А кто тут не пьёт? Прикладывался, конечно, было дело. Даже работу пару раз прогуливал из-за этого.

— Всего пару раз? — зацепился я за его слова. — То есть не уходил в запои неделями, а так, эпизодически?

— Да не больше, чем остальные.

— Значит, по-твоему, Степан не был безнадёжным алкоголиком, который окончательно выжил из ума?

Домовой отрицательно покачал головой.

— Понял, спасибо. А ты за годы, прожитые в Колдухина, видел странные явления со стороны озера?

— Нет, не видел, — уверенно ответил Кузьма.

Хлопнула дверь, это вернулся Руслан.

Я поднялся наверх и занялся ужином. Простые движения у плиты всегда возвращали мне внутреннее равновесие. Стоило сосредоточиться на том, как шкварчит на сковороде лук и раскрываются в масле ароматы специй, как гул в мыслях утихал, оставляя после себя лишь спокойную ясность.

Я привычно рассчитывал порции на себя, двоих моих постояльцев и на Василису. Она должна была заглянуть.

Забавно всё-таки получается. Платон Аркадьевич может сколько угодно распинаться, убеждая всех, что Водяной — жуткий монстр, который безжалостно топит невинных людей. В действительности же я всеми силами старался их защитить. И, как видите, регулярно вкусно кормил.

* * *

Профессия полицейского — это круглосуточный статус. Наверное, как у военных, пожарных или медиков: ты всегда на службе.

Вечером к нам таки заглянула Василиса. И, что называется, ничто не предвещало беды. Мы мирно сидели после сытного ужина — я приготовил отличную картофельную