возрастом», про «я просто стал серьёзнее относиться к жизни» замерли где-то в горле, потому что Анна заслуживала лучшего, чем формулы. А лучшее было правдой, а правду я сказать не мог.

Анна закрыла книгу. Встала.

— Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи, Аннушка.

Она ушла в дом. Дверь веранды скрипнула и закрылась. Я остался один с остывшим чаем и с ощущением, что только что по очень тонкому льду прошёл человек и лёд не треснул. Пока не треснул.

Это была самая опасная реплика, которую я слышал за все четыре месяца в Бережанске. Опаснее, чем угрозы Гордеева. Опаснее, чем вопросы Серафима. Опаснее, чем подозрительные взгляды Кашина. Все эти люди подозревали, что Стрешнев «стал другим». Анна одна из всех произнесла то, что было ближе всего к истине.

«Вы не отсюда».

Четыре слова. Произнесённые девятнадцатилетней девушкой, которая верит отцу, любит отца и боится, что однажды поймёт то, чего понимать не хочет.

Я допил холодный чай. Шмель в крыжовнике снова загудел.

Последнюю неделю июля я посвятил практическим приготовлениям, которые в Бережанске 1881 года выглядели примерно так же, как подготовка экспедиции на Северный полюс: долго, дорого и с непредсказуемым результатом.

Начали с денег. Я сел за стол с Сычёвым и расписал смету.

Дорога: пароход до Нижнего Новгорода (третий класс, 8 рублей), поезд до Петербурга (второй класс, 24 рубля). Итого на дорогу: 32 рубля, плюс извозчик в Петербурге, плюс носильщики, плюс непредвиденные. Округлим до 40.

Плата за курсы: 50 рублей в год (не 150, как я изначально прикинул: Сычёв уточнил через знакомого в Казани, что для иногородних есть льгота, если предъявить рекомендацию от земства или города).

Проживание: пансион, комната, стол. Петербургские цены: от 15 до 30 рублей в месяц, в зависимости от района. Если считать 25 в месяц на четыре месяца до Рождества, итого 100 рублей.

Книги, одежда, мелочи: 30 рублей на всё.

Общий итог: 220 рублей до конца года. При моём наличном капитале (после вложения в завод у меня оставалось около 1200 рублей свободных, из которых 500 должны были уйти на выплату Цукерману) сумма была значительная, но подъёмная. Не разорительная. Не лёгкая.

— Фёдор Игнатьич, — обратился я к Сычёву, — у вас нет знакомых в Петербурге? Надёжная женщина, сдающая комнаты. Желательно вдова, желательно из чиновничьих, желательно чтобы жила на Васильевском или на Петербургской стороне. Курсы расположены на Десятой линии Васильевского острова, мне нужно, чтобы Анна ходила пешком, а не ездила через весь город.

Сычёв жевал яблоко. Потом вздохнул.

— Павел Андреевич, вот тут…

— Есть?

— Позвольте заметить. Есть. Жена двоюродного брата моей супруги. Клавдия Петровна Лемешева, вдова коллежского асессора. Живёт на Шестой линии Васильевского, у самого Среднего проспекта. Сдаёт три комнаты курсисткам. Приличная женщина, строгая, без чудачеств. Берёт двадцать два рубля в месяц, со столом.

Двадцать два рубля. Это было на три рубля дешевле, чем я заложил в смету. Мелочь, но приятная.

— Пишите ей от моего имени. Рекомендательное письмо, запрос на комнату с первого сентября, задаток в размере месячной платы при подтверждении. Деньги отправлю почтовым переводом.

— Будет сделано, Павел Андреевич.

Сычёв записал. Потом поднял на меня глаза.

— Позвольте заметить ещё.

— Позволяю.

— Анна Павловна в Петербурге будет одна. Там теперь, после первого марта, полиция следит за курсистками особенно. Народовольцы, кружки. Если кто-то из подруг окажется… как бы это. Если окажется не просто подругой. Анну Павловну это не минует.

Он сказал «это» таким тоном, каким произнёс бы слово «чума»: нейтрально, профессионально, с полным пониманием масштаба угрозы.

— Я знаю, Фёдор Игнатьич.

— Это всё, что я хотел заметить.

Я помолчал. Сычёв был прав. В Петербурге 1881 года каждый второй студенческий кружок был на грани закона, а каждый третий за гранью. Через два года убьют Судейкина. Через пять начнут готовить покушение на Александра III. Город, в который я отправлял Анну, был красив, образован и опасен.

Но не отпустить было хуже. Я знал это с той самой определённостью, которую давало мне знание будущего: женщины, которых не пустили учиться, через двадцать лет оказывались по обе стороны баррикад. Те, которых пустили, оказывались в лабораториях, в школах, в больницах. Образование было не гарантией безопасности, но оно было единственной альтернативой бунту.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич. Я всё учёл.

Сычёв раскрыл рот, чтобы добавить что-то ещё. Потом передумал и закрыл. Достал из кармана свежее яблоко.

Через два дня, в среду, Николай пришёл ко мне в кабинет.

Это было необычно. Николай вообще редко приходил ко мне по собственной инициативе: обычно я его вызывал, или мы сталкивались за столом, или он мелькал в коридоре с книжкой под мышкой, бормоча что-то по-латыни (гимназия перед каникулами задала перевод из Цезаря, и Николай мучился с деепричастными оборотами уже вторую неделю).

Но в этот раз он вошёл целенаправленно. Постучал (раньше не стучал). Дождался ответа (раньше не дожидался). Сел, не дожидаясь приглашения (это осталось прежним). Рыжий, нескладный, в слишком короткой гимназической куртке, из которой вырос за лето, с веснушками на носу и с выражением лица, которое я видел впервые: серьёзным. Не угрюмым, не обиженным, не подростково-надменным, а серьёзным.

— Отец. Я хочу помочь Анне.

— Чем?

— У меня есть товарищ по переписке. Алексей Верхотуров, сын профессора из Петербурга. Мы переписываемся с пятого класса. Он знает город. Если Анне нужно будет что-то узнать в первые дни, найти аптеку, книжную лавку, разобраться с маршрутом конки, я могу написать Верхотурову, и он поможет.

Я посмотрел на сына. Шестнадцать лет. Полгода назад приходил пьяным с дня рождения товарища, и Стрешнев настоящий его бы выпорол. Сейчас он сидел передо мной и предлагал помощь старшей сестре, которую, по купеческим меркам Бережанска, ему полагалось бы игнорировать: сестра уезжала учиться, а сын наследовал дело. Так было заведено. Так было правильно.

Он так не думал. Он думал иначе. И это «иначе» стоило дороже любого латинского деепричастия.

— Спасибо, Коля. Напиши Верхотурову. Попроси его встретить Анну на вокзале, если сможет. Она приедет в начале сентября, число уточню.

Николай кивнул. Потом помялся. Дёрнул манжету. Я ждал.

— Отец. Можно вопрос?

— Можно.

— Почему вы отпускаете Анну?

— Я уже объяснял.

— Нет. Вы объясняли бабушке. Вы говорили про ум, про образование, про то, что она завянет. Это всё правильно. Но это не ответ. Почему вы, вы лично, считаете, что женщина должна учиться? Вы