Спускаясь по лестнице в старом доме моей мамы, я не зажигаю свет и прохожу на кухню, мимо пустой гостиной и коробок с фотоальбомами из кладовки. Наполняю стакан водой и выпиваю, набирая снова.

И, поворачиваясь на северо–северо–запад, я на мгновение замираю, чувствуя натяжение той невидимой нити. Я знаю: если пойду вперед – через кухню, сквозь стену, мимо забора и шесть миль по прямой, с этого самого места, я смогу покончить с этим. Перестану бояться разочарования, которое причиню, и начну терпеть его.

Вместо этого я бреду в гостиную. Паркет сияет в лунном свете, льющимся сквозь голые окна. Уборщики оставили дом в безупречном состоянии вчера, и, кроме пары оставшихся вещей, которые нужно сдать в хранилище, дом готов к продаже. Моя мать уехала два месяца назад, процветая в сообществе для пожилых в Аризоне, но она позаботилась о том, чтобы оставить одно напоминание о нашей семье, зная, что я никогда не позволю грузчикам или какому–нибудь риелтору выбросить это в мусор. Это был ее способ заставить меня вернуться домой. После восьми лет.

Я улыбаюсь своему отцу, глядя в его серые глаза.

– Я выше тебя теперь, – говорю я ему.

Его парадный китель и фуражка Береговой охраны висят на кронштейне, где раньше были шторы. Его любимое кресло, на котором они когда–то висели, стоит в камере хранения, которую я арендовал вчера. Я еще не решил, куда деть китель и фуражку. Забрать с собой обратно в Дубай или оставить здесь, в хранилище? Все еще думаю.

– Но ничего не изменилось, – продолжаю я. – Как ты и говорил. Я знал, что ты прав.

Я сглатываю, глядя в стакан с водой. Его глаза впиваются в меня, и я почти съеживаюсь.

– Но я все еще никому не рассказываю, – кручу воду. – И я все еще уеду через несколько дней.

Мой отец был очень похож на Мэдока. Но мой отец мертв, так что ему никогда не придется стыдиться.

Снова поднимаю взгляд на его фотографию на стене, рассматриваю фуражку над его светлыми волосами и улыбку героя, из–за которой он выглядит намного моложе меня, хотя ему было столько же, сколько мне сейчас, когда он умер. Он тоже много улыбался. Прямо как Мэдок.

Мне понравилось играть с ним в ракетбол сегодня.

И видеть Куинн. Господи. Как она смотрела на меня из–под козырька той кепки. Те же большие глаза… Я заметил это в ней давно. То, как она смотрела только на меня. Будто чего–то ждала.

В груди поднимается болезненная волна.

– Боже, как я скучаю по ним, пап.

По всем.

И не могу дождаться отъезда. Я забыл, какой маленький этот город, как все всё замечают и как медленно все движется. Мне нравится город. Суета Дубая затягивает. Там всегда есть с кем встретиться. Что посмотреть. Куда пойти. Еда, музыка, работа…

Шелбурн–Фоллз – гребаный аквариум.

Мой отец смотрит на меня, но ничего не говорит. Он перестал говорить со мной много лет назад.

Ставя воду, я поднимаюсь по лестнице, натягиваю спортивные штаны, кроссовки и ту же белую толстовку, что была на мне вчера в спортзале. Через минуту я уже в наушниках, телефон удобно лежит в кармане штанов, а в наушниках играет песня Bother. Я запираю дверь и выхожу из дома.

Я оглядываю улицу. Пусто, если не считать старого белого «Малибу», который стоит здесь с тех пор, как я учился в колледже. В большинстве домов темно, горят только фонари на крыльце. Я снова оглядываюсь, чувствуя, как по спине побежали мурашки, и спускаюсь по ступенькам на тротуар.

Его больше нет в городе. Я чувствовал себя спокойнее, возвращаясь, когда узнал это, но никто не знает, где он и…

Другие заняли его место.

Чем дольше я остаюсь в городе, тем выше вероятность, что они узнают.

Я уеду, как только дом выставят на продажу, а вещи, которые оставила мама, будут надежно упакованы.

Я прохожу мимо нескольких заросших лужаек, прерываемых аккуратными газонами, но почти каждому дому требуется покраска, ремонт крыши или водостоков. МакКелти по–прежнему любят эту уродливую сетчатую изгородь, но… они хотя бы заменили ее. Ржавчины больше нет.

В детстве район был неплохим, и даже сейчас нельзя сказать, что он плохой, но это не район Мэдока. И это не Фолл–Эвей–Лейн. Мы поддерживали наш дом в порядке, даже без отца – вернее, моя мать поддерживала. Дом может продаться очень быстро.

Или может продаваться вечность. Он далеко от школ, а район слишком стар, чтобы меняться, большинство домов унаследованы или принадлежат стареющему населению, что не идеально для новых семей.

В любом случае, мне все равно. Пусть продается хоть всю жизнь, лишь бы мне не пришлось здесь быть ради этого.

Я бегу в город, мимо мастерской Джареда, «Астрофизики» и магазина, где я в детстве покупал все свои велосипеды. Сейчас на витрине среди прочих стоят электровелосипеды.

Дойдя до конца улицы, я останавливаюсь, собираясь повернуть направо к школе, но крошечная щетина на щеке твердеет, как иголки, – чувство опасности окружает меня.

Мне даже не нужно смотреть налево, чтобы знать, куда ведет та дорога.

За город, в сторону, где путь темнеет, уходя все дальше от города и вглубь леса.

Отталкиваясь, я бегу прямо, но не успеваю пробежать и квартала, как на Хай–стрит показывается пекарня Куинн. Я касаюсь наушника, выключая музыку.

«Глазурь».

Пересекая Первую авеню, я бегу по противоположной стороне улицы от ее магазина и замечаю свет в окнах. Там, в глубине, за дверями кухни, теплится огонек.

Силуэт проходит мимо и снова исчезает, а я делаю глубокий вдох, вспоминая прошлую ночь в спортзале.

– Так сколько ей…? – просвистел у меня за спиной мой друг Лэнс, когда я смотрел, как Мэдок уезжает с Куинн на пассажирском сиденье своей машины. – Лет на десять младше тебя?

Он дразнил меня за то, что я подкалывал его насчет возраста его жены.

Но что–то шевельнулось в груди, когда я увидел, как Джаред и Джекс прутся за ними, будто для безопасности их сестры нужен целый чертов конвой.

– Я не смотрел, – сказал я ему.

Он просто рассмеялся и пошел к своей машине у обочины.

– А она – да.

Я забыл, каким проницательным бывает Лэнс. Когда я приехал в город, я даже не собирался ему звонить, но я часто вижу его, когда он путешествует,