скалолазание и валяние дурака на озере, но теперь я лучше вижу его голубые глаза, поразительные на фоне жесткой челюсти и загорелой кожи. Я опускаю взгляд на его безупречную белую рубашку и галстук, туго обхватывающий шею.

– Не верится, что я тебя не узнал, – говорит он.

Я сглатываю.

– Прошло… много времени.

У него нет соцсетей. Единственные его фото, что я видела, – с мероприятий, выложенных в соцсети их компании или в новостях.

Он расплывается в улыбке, качая головой и приближаясь.

– Младшая сестра моего старшего брата. – Он обнимает меня. – Как ты?

Я встаю на цыпочки, закрывая глаза. От него пахнет как из одного из тех магазинов, куда меня водит мама, где есть дресс–код. Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала его руки, и слезы наворачиваются на глаза. Я так по нему скучала.

Его руки легко – как и подобает – лежат на моих плечах: одна на затылке, другая – на талии. Но его шея прижимается к моей щеке, и мои губы сами собой приоткрываются, желая ощутить гладкую, теплую кожу. Я почти обнимаю его крепче.

Но быстро отстраняюсь.

– Я… вспотела. Извини.

Я облизываю губы, слушая болтовню братьев, и знаю, что он видит, как я нервничаю. Сколько раз я представляла его возвращение домой, но не могу поверить, что этот момент настал.

Прочищаю горло.

– Так как долго ты здесь?

Я знаю ответ. Слышала, как он говорил Мэдоку и еще кому–то по телефону.

Но его улыбка гаснет, он слегка щурится, глядя на меня.

– Не знаю…

Вена на его шее мерно пульсирует, и я беру свои слова назад. Мне не особо нравится его костюм. Мне нравился он с растрепанными волосами и без рубашки, как в тот день в летнем лагере.

– Э–э, сколько тебе сейчас? – спрашивает он. – Около двадцати?

– Двадцать один.

– Учишься в колледже? – допытывается он.

Я открываю рот, но тут появляется Мэдок, обнимая меня за плечи.

– Наша маленькая Куинн закончила Нотр–Дам за три года, – говорит он с гордостью. – Теперь управляет «Глазурью» на Хай–стрит.

Лукас переводит взгляд с моего брата на меня.

– Пекарня.

– Да, – отвечаю я.

Он снова улыбается.

– Помню твою стряпню. Мне не хватало твоей пиццы.

Все мое тело теплеет. Слишком сильно. Я просто киплю.

– Ты в порядке? – спрашивает меня Мэдок.

– Да, – говорю я, но это больше похоже на одышку. – Меня нужно подвезти домой, раз мне нельзя ездить на велосипеде или бегать в темноте.

Мэдок смеется, а Джаред и Джекс подходят к нам.

– Мы подбросим тебя, – говорит Джекс.

Да, знаю. Где–то в глубине сознания, наверное, было бы потрясающе, если бы Лукас подвез меня, но я знаю, что этого бы не случилось.

Они начинают уходить, и Лукас берет свой напиток, но роняет трубочку. Я наклоняюсь, но и он тоже, случайно сбивая кепку с моей головы. Длинные пряди, не убранные в косу, выпадают, и мы замираем в полуприседе, лишь в нескольких дюймах друг от друга. Тот день на озере возвращается с кристальной ясностью, когда мы были под пирсом. Я смотрю на него сквозь упавшие на лицо волосы.

Он больше не улыбается. И я снова не могу дышать.

Я поднимаю кепку.

– Вот. Ты сказал хранить ее до твоего возвращения.

Протягиваю ему.

Но он качает головой, мягко возвращая ее мне.

– Оставь еще ненадолго. Заберу перед отъездом.

Значит, я увижу его еще раз, прежде чем он уедет?

Я встаю, и он тоже.

– Спокойной ночи, – говорю я.

Он не отвечает, просто смотрит на меня с потерянным видом. Его взгляд задерживается на мне, прежде чем он хмурится и сглатывает.

– Куинн? – зовет Джекс.

Но мои ботинки пускают корни, удерживая меня перед Лукасом еще мгновение. Потом еще одно. Ты мог бы подвезти меня, как раньше, хочется сказать ему. Мог бы сказать моим братьям, что нам надо поговорить. Сказать, что хочешь увидеть пекарню.

Но я не жду, что он это скажет. Поворачиваюсь и ухожу, сопротивляясь желанию оглянуться, потому что братья смотрят, и я уже знаю, что они подумают.

Мы с Лукасом Морроу уже слишком взрослые, чтобы играть вместе.

Глава 2. Лукас

Мышцы рук напрягаются, пока я смотрю на потолок своей старой спальни. Та же ветка за окном скребется о стекло на ветру, а в воздухе витает аромат ванильных свечей, которые жгла моя мама.

Я всегда запоминаю такие вещи.

Мелочи.

Они застревают в памяти сильнее, чем лица или разговоры.

Сильнее, чем любые праздники.

Сильнее, чем похороны отца. Они были туманом. Но, наверное, так и должно быть. Мне было всего восемь.

Я помню запах ремня безопасности в его старом «Бьюике». Звук тяжелых дверей, захлопывающихся с щелчком. Их ссору с мамой о том, является ли свет над плитой ночником или нет, и жестковатое ощущение моего банного полотенца, когда я оставлял его сушиться на радиаторе снежной декабрьской ночью.

Я помню Мэдока.

Как я боялся встретиться с ним в первый раз, и как он улыбался весь тот день, и как я не понимал, как сильно нуждался во всех этих улыбках.

Как он сидел и разговаривал со мной после того, как меня побили в восьмом классе, хотя я не помню, что он говорил. Я просто помню, что он был рядом.

Как он учил меня водить, когда мне было пятнадцать, и как надевал на меня свои запонки перед выпускным – те, что его отец подарил ему. Он просто смотрел на мои рукава, пока застегивал их. Даже не смотрел мне в глаза, наверное, потому что боялся, что меня смутит гордость на его лице и любовь, которую он ко мне испытывал.

Гордость…

Если бы он только знал.

Я разжимаю кулаки, жидкое тепло разливается по груди, пока я сбрасываю простыню и свешиваю ноги с кровати.

Опускаю локти на колени и зажмуриваюсь, проводя рукой по волосам. Бля.

Взяв компас с прикроватной тумбочки, я открываю его и нацеливаю стрелку, моя голова слегка поворачивается вправо, определяя северо–северо–запад.

Он указывает из дома, на улицу, за пределы старого района, к пустынной проселочной дороге и в лес. Туда, где всегда и указывает.

Снова захлопываю его, кладу на столик и вытираю пот с затылка. Ладони шершавые от грязи, которой там уже нет. Мелочи…

Напольные