Бежит за Хантером.

Если я полностью исчезну, может, они хоть раз обо мне задумаются.

Я иду за Фэрроу, остальные остаются позади.

Он открывает дверь в дом, в прихожей горит тусклый свет. Я вижу паркетный пол, с которого стёрся лак, и лестницу, ведущую на второй этаж. На верхней площадке висит мрачный фонарь.

Он придерживает дверь, я вхожу внутрь и слышу, как он закрывает её за мной.

Медленно провожу взглядом по пространству. Справа, кажется, гостиная. Там зелёный бархатный диван и маленький приставной столик, но больше ничего. Телевизора я не вижу.

Я вытягиваю шею через проход, видя холодильник в соседнем помещении, но отсюда не вижу всю кухню целиком.

Впереди коридор, ещё дверные проёмы, которые, возможно, ведут в столовую и ванную. Наверное, есть чёрный ход, но насчёт двора я не уверена. Дома стоят близко друг к другу.

Я не вижу родителей. Никакой принимающей семьи.

– Примерно двадцать лет назад здесь было наводнение, – говорит мне Фэрроу. – Ты же знала об этом, да?

Я переминаюсь с ноги на ногу, грубый нелакированный пол скрипит под моими кроссовками.

– Да, – бормочу я.

Мы поднялись выше от моста, чтобы добраться до Нок–Хилл, но река – не единственное, что грозит выйти из берегов во время сильных дождей.

Водопады, в честь которых назван мой город, впадают в водоём, питающий ручей, который при необходимости переполняется через водосброс.

Но в тот год, как мне рассказывали, этот водосброс не выдержал.

Шоссе было смыто, людям буквально пришлось останавливать машины, выходить и бежать.

– У Шелбурн–Фоллз была инфраструктура, чтобы сдержать поток, – говорит он мне. – У нас ее не было, потому что городской бюджет уплывал прямо в карманы дурных людей. Они разбогатели, доведя этот город до ручки.

Было бы нереалистично держать злобу на мой город из–за погоды, которую мы не могли контролировать, но будь я на их месте, я, возможно, тоже была бы озлоблена. Это понятно. Я просто впечатлена, что он знает, что город Уэстон тоже виноват.

Вода заполнила этот район, как грязная вода в мелкой чашке, и хотя эти дома стоят на шести футах над землёй, в относительной безопасности, бизнесы в центре города не выжили. Владельцы, многие из которых жили на Нок–Хилл, эвакуировались.

– И большинство из Уэстона так и не вернулось, – говорит он.

Даже после того, как вода сошла…

Это было на этой неделе, двадцать два года назад, если точнее. В тот же год, когда последняя девушка из Шелбурн–Фоллз была здесь пленницей.

Она была в этом доме.

Здесь жили братья.

Розыгрыши, вечеринки, важный матч…

И дождь. Много дождя.

Но никто не знает, что случилось в этом доме. Думаю, люди в Уэстоне даже не знают, что их история началась в Фоллз.

В Карнавальной Башне.

Это старый спикизи, спрятанный между «Ривертауном» – гриль–баром на Хай–стрит, и «Глазурью» – пекарней моей тёти Куинн. Лишь немногие из нас знают, что он там есть, укрытый между стенами для ничего не подозревающих прохожих на тротуаре.

Наша история рассказывает об Уэстонском парне, влюблённом в девушку из Фоллз, но она его ненавидела. В отчаянии он покончил с собой, и его лучший друг вместе со своей бандой ворвался в дом той ночью, когда она сидела с детьми. Некоторые говорят, он хотел убить её. Отомстить. Но легенда гласит, что вместо этого он соблазнил её, прижав к зеркалу во всю стену, которое до сих пор висит в пекарне Куинн.

И некоторые говорят, что парень, который якобы покончил с собой из–за неё, наблюдал, как его друг мстит за него, с другой стороны зеркала.

Мы выяснили благодаря старым телефонам, оставленным в башне, что они вовсе не были друзьями. Они были братьями–близнецами и, возможно, всего лишь возможно, тот, кто любил её, инсценировал свою смерть, чтобы замыслить месть. Или, может, это был он – тот, кто прижимал её к стеклу – наконец получая то, чего хотел.

Легенда гласит, что они решили растянуть своё возмездие. Они оставили её в живых той ночью и придумали традицию обмена пленными, чтобы заполучить её за реку, в свой дом. Этот дом.

– Хочешь это место? – спрашивает меня Фэрроу.

Я поворачиваю голову.

– Что?

Он подходит ко мне, его руки в карманах.

– У тебя здесь будет свобода, о которой ты и не мечтала. – Вена под татуировкой «Грин–стрит» на его загорелой шее пульсирует. – Никакого надзора. Никаких комендантских часов. И мы дадим тебе ключи от байка.

Мои глаза расширяются.

– Да, я всё знаю про тебя и твоего папу, который не хочет тебя тренировать. – Он усмехается, внезапно выглядя на двенадцать, а не на девятнадцать. – Ты отлично проведёшь здесь время, малышка.

Байк? Они правда одолжат его мне? Может, всё будет не так плохо…

Но тут он хватает меня, обхватывает одной рукой за талию и сжимает шею другой, прижимая к стене.

Я задыхаюсь, тут же упираюсь ладонями в его грудь и толкаю изо всех сил.

Он лишь приближается, выкрикивая слова мне в лицо.

– Но ты будешь стоять с нами во всём, что мы сделаем с Шелбурн–Фоллз в следующие две недели, – сквозь зубы произносит он. – И я обещаю… – Он сжимает меня так сильно, что я не могу дышать. – Дилан Трент, ты будешь истекать потом в этом доме.

Я хватаю ртом воздух. Что?

– Твоя девственность не покинет Уэстон.

Я смотрю на него, а затем он сжимает мою челюсть, резко поворачивая голову в сторону, чтобы прошипеть мне в ухо:

– Я хочу твоей крови на наших простынях.

Какого чёрта? Гнев кипит в животе. Я отталкиваю его, и он наконец отпускает меня, поднимая руки и усмехаясь.

– О, не сомневайся. Ты будешь соглашаться на это с большим азартом, так сильно тебе этого захочется.

– Попробуй только, – плюю я в ответ.

Никто никогда не пытался уложить меня в постель. Я бы и сама сделала это, если бы захотела, но я не собираюсь быть чьим–то трофеем. Пусть попробует.

И откуда, чёрт возьми, он знал, что я ещё девственница?

Он усмехается.

– Дом в твоём распоряжении, – говорит он. – Завтра в школу. Заеду за тобой в семь. – Он уже собирается уходить, бросая напоследок через плечо: – Если ты ещё будешь здесь.

Он открывает дверь, на мгновение оборачивается, чтобы швырнуть мне мой телефон.