Экран осветился синим светом, выхватывая из темноты его бледное лицо. Пальцы скользнули по стеклу, открывая изображение.

Письмо Ольги Петровны.

Пожелтевшая бумага, старомодный почерк, чернила, выцветшие от времени. Слова прыгали перед глазами:

"Их убили".

"Аркадий Демидов боялся, что твой отец расскажет".

"Доказательства в архиве университета".

Из горла вырвался смех — резкий, металлический, больше похожий на крик раненого зверя. Так не смеются. Так теряют последние остатки контроля.

— Где она? — голос сорвался на шёпот.

— В машине. Везу.

— Рощин?

— Отцепился. Кто-то его вызвал.

Внезапно всё встало на свои места. Марк почувствовал, как по лицу расползается улыбка — медленная, хищная.

Отец. Конечно.

Он представил Аркадия Петровича в его кабинете на верхнем этаже демидовского небоскрёба, с телефоном у уха, отдающего тихие, чёткие распоряжения. Старый волк почуял опасность и уже действовал.

— Привози её. — Марк бросил телефон на диван и подошёл к окну.

Город лежал внизу, как покорный зверь. Но теперь он знал — где-то в этих огнях скрывалась правда, которая могла разрушить всё. И он должен был найти её первым.

Глава 10. Шах и мат

Темнота комнаты была густой, почти осязаемой. Тяжелые шторы не пропускали ни единого луча с улицы, лишь слабый свет торшера у дивана выхватывал из мрака контуры мебели — низкий столик с остатками виски, кожаное кресло, в котором Марк сидел, откинув голову назад.

Дверь распахнулась с глухим стуком.

— Входите, — бросил он, даже не оборачиваясь.

Пашка замер на секунду, бросив взгляд на Настю, потом молча вышел, притворив дверь.

Тишина.

Настя стояла у порога, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Дыхание было ровным, но сердце бешено колотилось — она чувствовала каждый удар, будто оно пыталось вырваться наружу.

— Что это за цирк? — голос не дрогнул, но внутри всё сжалось.

Марк медленно повернулся. Свет лампы скользнул по его лицу, высветив холодные, почти бесцветные глаза.

— Цирк? — он усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Нет, Анастасия Сергеевна. Это не цирк.

Он встал.

Каждый шаг был размеренным, как у хищника, уверенного в своей добыче.

— Это конец игры.

Настя не отступила. Не отвела взгляда.

— Вы обыскали дом моей бабушки. Украли письмо. Значит, вы уже прочитали.

— Читал, — голос Марка был спокоен, но в нём слышался лёгкий надлом. — Бред сумасшедшей старухи.

— Правда режет глаза?

Он двинулся резко, как пружина. Пальцы впились в её подбородок, приподнимая лицо.

— Ты вообще понимаешь, с кем связалась?

Она не дрогнула.

— С папенькиным сынком, который боится правды.

Марк замер.

Потом рассмеялся.

Этот смех был страшнее крика — низкий, безрадостный, будто рвущийся из самой глубины.

— Хорошо. Ты хочешь правду? — он отпустил её, отступив на шаг. — Ты её получишь.

Когда экран телефона осветил окровавленные пальцы Марка, Настя почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Его вопрос о Рощине ударил в самое уязвимое место — она действительно не знала всей правды. Только обрывки, только намёки, которые старый адвокат бросил ей, как подачку.

— Не знаю, — вырвалось у неё, и в этот момент она ненавидела себя за эту слабость. Губы сжались сами собой, будто пытаясь удержать правду, которой у неё не было.

— Может, он просто ненавидит вашу семью — эти слова выскользнули, как последний аргумент. Но когда Марк назвал её пешкой, что-то внутри Насти взорвалось.

— А ты для своего отца — что?

Тишина после её вопроса звенела в ушах. Она видела, как его глаза сузились — попала в цель. Но торжество длилось мгновение.

Команда Марка об архиве ударила, как обухом. Сердце замерло, потом забилось с бешеной скоростью.

"Неужели там действительно что-то есть?"

Мысли метались:

"Бабушка говорила о доказательствах... Но где? В каком архиве?"

— Не успеете, — её собственный голос прозвучал странно уверенно.

Когда Марк наклонился, дыхание его обожгло кожу. Но вместо страха пришло странное спокойствие.

"Если я дрогну сейчас — всё кончено".

И тогда она улыбнулась. Неожиданно даже для себя.

— Настоящие документы не в архиве — блеф? Или озарение? Она и сама не знала. Но видела, как его уверенность дала трещину.

— Спроси у Рощина — эти слова вылетели, будто кто-то другой говорил её устами.

Наблюдая, как Марк судорожно отменяет приказ, Настя почувствовала вкус победы — горький, как адреналин на языке.

"Он испугался. Испугался по-настоящему".

Но его шёпот об отце вернул реальность. Холодный ужас сковал тело.

"Рощин... Что, если они действительно его найдут?"

Она замолчала, понимая — переступила какую-то грань. Теперь назад дороги нет. Где-то в этой ночи бродит старый адвокат с её судьбой в руках. Где-то лежат бумаги, которые могут похоронить их всех.

А она стоит здесь, в золотой клетке пентхауса, и единственное её оружие — эта странная, почти истерическая уверенность, что правда стоит того, чтобы за неё умирать.

Ветер за окном выл, как предвестник бури.

Тишина в номере давила, как тяжёлый занавес перед последним актом трагедии. Настя стояла неподвижно, но внутри всё дрожало — каждый нерв, каждая мысль. Она видела, как Марк медленно отходит к окну, его силуэт чётко вырисовывается на фоне ночного города.

— Ты думаешь, это умно? Играть со мной в кошки-мышки? — он не оборачивался, но голос его был как лезвие, занесённое для удара.

Настя сглотнула.

— Где Рощин? Где эти чёртовы документы? — мысли метались, но лицо оставалось каменным.

— Я не играю, — ответила она. — Я ищу правду. И, кажется, наконец-то близка к ней.

Марк резко повернулся. Его глаза в полумраке горели холодным огнём.

— Правда? — он рассмеялся. — Ты даже не представляешь, что скрывается за этим словом.

Он сделал шаг вперёд, и Настя инстинктивно отступила, спиной наткнувшись на стену.

— Твой отец… — начала она, но голос дрогнул.

— Мой отец — человек, который не прощает ошибок, — перебил Марк. — И если ты думаешь, что эти бумаги тебя спасут, ты глубоко ошибаешься.

Он подошёл так близко, что она почувствовала запах его одеколона — дорогой, удушающий, как сам Марк. Терпкие ноты сандала и дыма обволакивали, проникали в лёгкие, смешиваясь со вкусом страха на её языке.

— Рощин уже мёртв, — прошептал он.

Эти слова вонзились в сознание, как ледяной клинок. Всё внутри Насти резко сжалось.

— Врёшь.

— Проверь.

Но он протянул телефон, и мир вокруг потерял чёткость. На экране — фото: тёмная улица, силуэт человека, лежащего в луже крови. Размыто, но…

— Нет. Нет, нет, нет…

Сердце колотилось так сильно, что звенело в ушах. Грудь вздымалась, но воздуха не хватало.

— Это не он. Не может быть. Он же обещал…

Но в глазах Марка не