только и могла ответить, а учить уроки не было возможности. И вот я к тому же стала болеть, у меня появилось сильное малокровие. Гимназический врач заставил какие-то делать уколы от малокровия, и что-то много около 40. Ну я иногда приду к нему на дом, а то больше пропускала лечение. За первое полугодие меня освободили от платы за учение по постановлению ПедСовета, а за вторую половину года, могла я и не получить освобождение от платы, так как учеба у меня хромала.

Как-то раз меня вызвал священник преподаватель закона божьего отвечать урок, а проходили мы Катехизец[43] – такой хотя и тоненький учебник, но до того противный и трудный. Нужно было вызубривать какие-то по-славянски писанные разные заповеди, да молитвы, и рассказать наизусть и по-славянски и сделать объяснение по-русски. Ну где там мне было зубрить, жизнь была такая, что, как говорят, и в гору глянуть некогда[44].

Вот вызвал батюшка меня раз отвечать урок, а я стою столб столбом, только полные глаза слез. Он стал меня расспрашивать почему я молчу, почему я так волнуюсь, что плачу. Тут моя одна подружка по классу Рая Цветинович, она была дочь полковника, подняла руку и спросила разрешения рассказать, почему я не отвечаю. И вкратце рассказала, какая у меня домашняя жизнь. Священник никакой мне оценки в журнал не поставил, только к концу занятий меня вызывает начальница гимназии к себе на квартиру. Иду я к ней со страхом, вот, думаю, стала я плохо учиться, болею, а надо подавать заявление об освобождении от платы за учение на второе полугодие, вот будет мне читать нотацию. А начальница у нас была старая, но хорошая, добрая и какая-то сердечная немка Юлия Оттовна Ольстер, иду со страхом. Когда я к ней вошла, она сказала, чтобы я села на стул и рассказала, как я живу у сестры. Ну я со слезами, с большим волнением всё ей рассказала. Она меня не поругала, ничего не сказала. Отпустила после пятого урока, а это, как сейчас помню, была пятница, как раз день женской бани, в которую сестра еженедельно ходила, а мне предстояло дома дела выше головы. У нас в гимназии была учительница пения, она же и классной дамой в каких то классах. Я в хоре пела. И вот после пятого урока, когда мы уже собирались выходить из класса, при выходе из гимназии, смотрю, стоит Мария Дмитриевна и подзывает меня к себе. Дает мне свои ноты в руки и говорит: мне вот тяжело всё нести, то ты меня проводишь и отнесешь эти ноты. А вы знаете, какое было счастье для ученицы чем-нибудь услужить учительнице, или тетради поднести, или там какую-нибудь ношу, это была большая радость. И вот, когда она мне сказала, чтобы я поднесла ноты, я сначала обрадовалась, что она меня почему-то выбрала в помощницы, хотя мне было с ней и не по-пути, а жили девочки и с ней рядом и вообще на её улице Харьковской. Иду я скоренько несу от счастья, что я оказываю помощь М. Дм., для меня это так радостно. М. Д. была дочь священника отца протоиерея от. Дмитрия, и была у нее сестра, учительница церковной школы, и мать.

III

Вот и новая жизнь. Надолго[45] ли?

Когда мы подошли к дому М. Д., я у калитки остановилась, хотела передать ей её ноты и скорее побежать домой, так как дома была гора дел. Но М. Д. сказала, пойдем, Таичка, в дом. Когда мы пришли, она ввела меня в комнату, где за столом накрытым к обеду сидели её отец, мать и сестра Елена Д. Я поздоровалась, передала ноты и стою. М. Д. мне говорит, положи свои книжки, пойди вот к умывальнику, помой ручки и садись вот сюда кушать с нами. Мне поставили прибор, налили супу и стали матушка приговаривать, чтобы я кушала и не стеснялась. А у меня руки дрожат, в горле какая то спазма, я и хочу кушать и не могу. Думаю, вот я здесь угощаюсь а мне же нужно скорее скорее домой, мне нужно до прихода моей сестры из бани многое, многое сделать, чтобы не быть не битой и не руганой. Батюшка от. Дмитрий, старичок такой ласковый, поднялся, помню, со своего места, подошел ко мне, погладил по голове и сказал, Кушай, детка, кушай. Мне от этой человеческой ласки прямо дух захватило. Обед продолжался, может быть, полчаса, может быть, больше, а я сидела и была как на иголках.

Когда обед кончился, батюшка встал из-за стола, повернулся к образу, и стал вслух читать благодарственную молитву. Все встали и тоже молились, ну, конечно, и я.

Батюшка с матушкой ушли отдыхать, а М. Д. мне говоритъ: «Вот, Таичка, ты больше к сестре не пойдешь, будешь жить у нас. Вот в этой комнате мы всегда кушаем, комната большая. Вот в том уголке устроим твою постельку, поставим ширмочку, столик, где ты, как захочешь, будешь или читать, или уроки учить, одним словом, всё делать. Как тебе понравится».

Позвала кучера, передала ему записку, написанную, видно, батюшкой, чтобы кучер поехал к сестре, и что они там писали, не знаю. Вот я в страхе, просто не могу опомниться, что со мною происходит. Была у них горничная молодая девушка, взятая из приюта, звали, помню, Оля, она с кухаркой принесла железную раскладную кроватку, поставили в указанное место, принесли высокую створчатую ширму, заставили мой уголок, отделив этой ширмой комнату, принесли небольшой столик, лампочку 7-линейную[46] с бумажным абажурчиком и всё это приготовили в моем обетованном новом месте. Тихом, как видно, жилье.

Через час, не больше, приехал кучер и на линейке[47] привез какой-то узел, сундучок и стопку книг. Это, оказывается, он ездил к сестре и по записке привез всё моё имущество. В узле небольшая перинка, на которой я когда-то, ещё при жизни мамаши, спала, небольшая перовая подушечка, теплое тоже давнишнее моё ещё детское одеяло и какое-то покрывальце. Ну а в сундучке мой скудный бельевой гардероб и учебники. Рассказывает кучер М. Д., что сестрицы Таичкиной не было дома. Был дома её муж. Когда прочитал записку, как-то выругался. Сказал, чтобы я, т. е., кучер, подождал на улице с лошадью. Так как записка была написана батюшкой от. Дмитрием, которого в городе все уважали, да и потом, он из духовенства был протоиерей старший. И как бы мог зять, муж сестры, который вообще был двуличный человек и мог, как говорится, перед более или менее влиятельными людьми преклоняться[48] и всё [не] выполнить. Вот он собрал мои пожитки и всё передал кучеру, а он привез их в дом священника, где теперь буду и я жить.

Когда я постелила свою постельку, когда я осталась одна в своем уголке, я упала на постель и горько-горько плакала, так мне было тяжело, а в то же время и радостно, что я буду жить по-человечески и что теперь меня и звать будут по-человечески. Вообще, я себя, наверное, почувствую Человеком.

В этой комнате, а она была довольно большая, стоял при входе из корридора рукомойник, большой, как раз такой, как рисуют в сказке «Мойдодыр». Эта комната была через коридор, а в доме было 5 комнат. В зале стояло пианино. В доме была, так сказать, комната столовая, где собирались только к утреннему и вечернему чаю. И на моей обязанности, нужно было приготовить к чаю стол, а также когда бывали гости. А гости – это, большей частью, наши гимназические учителя. Какие были прекрасные вечера. После чаепития все приходили в зал, где стояло пианино, и пели под аккомпанемент на пианино или, кто играл на скрипке из гостей, тоже играли. Мне разрешалось сидеть и слушать, если только я не была занята уроками. Ко мне все так ласково и душевно относились, так, что