от ногтей на моих ладонях. Ту особую напряженность в плечах, которая появляется только после тех снов.

Его лицо становится каменным. Губы сжимаются в тонкую линию. Я вижу, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки — ногти впиваются в ладони, оставляя отметины в форме полумесяца.

— Чэнь... — начинаю я, но он уже разворачивается. Резко. Без слов.

Его спину видно даже через ткань ханьфу — каждую мышцу, каждую жилу, напряженную до предела. Он уходит так же тихо, как пришел, но я чувствую — в этот момент где-то в городе кто-то заплатит за мой кошмар.

Наставница появляется из-за угла, жуя сливу. Смотрит на исчезающую фигуру, потом на меня.

— Опять твой демон бежит мстить миру за твои сны?

Я опускаю глаза в чашку. Чай уже остыл. На поверхности плавает лепесток — возможно, тот самый, что упал вчера вечером, когда он сидел под сливой и смотрел на моё окно.

— Он не мстит. Он... страдает.

Наставница фыркает, садится рядом, отбирает у меня чашку и выливает содержимое за порог.

— Холодный чай — холодные мысли. Вставай, девочка. Сегодня будем учиться драться с тенью.

Я знаю, что она права. Знаю, что это должна делать и я. Но когда поднимаюсь, мои глаза снова непроизвольно ищут вдали его фигуру. Его уже не видно. Только пыль на дороге медленно оседает, будто провожая его.

А где-то в городе, в тёмном переулке у "Золотых фонарей", старый сводня вдруг вздрагивает, почуяв необъяснимый холод. Он ещё не знает, что сегодня к нему придёт не клиент, а возмездие с лицом молодого мужчины и шрамом, похожим на иероглиф "боль".

Сумерки. Солнце уже скрылось за горами, но жара все еще висит в воздухе, тяжелая и душная. Я сижу у окна, обхватив колени, и смотрю на дорогу — ту самую, по которой он ушел утром. Мои пальцы нервно перебирают край подушки — я жду. Всегда жду.

Когда он появляется на пороге, я сразу вижу — что-то не так.

Он стоит в дверном проеме, залитый золотистым светом масляной лампы. Его одежда в пыли, волосы растрепаны, а на руках — царапины. Но не это приковывает мое внимание. Его глаза... в них столько боли, что мне хочется закричать.

Я встаю. Медленно. Будто боюсь спугнуть его.

Он замирает, как дикий зверь, почуявший опасность. Его грудь тяжело вздымается, пальцы сжимаются и разжимаются — он не знает, можно ли подойти ближе. Боится ли я его теперь? Боюсь ли прикосновений?

Но я уже иду к нему.

Мои босые ступни бесшумно ступают по деревянному полу. Я поднимаю руку — медленно, чтобы он успел отстраниться, если захочет. Но он не двигается. Только смотрит. Дышит. Ждет.

Я касаюсь его щеки.

Его кожа горячая от дневного зноя, шершавая от ветра и дороги. Под моими пальцами — его шрам, тот самый, который он вырезал себе, чтобы я поняла. Чтобы я увидела.

— Ты вернулся... — мой голос тихий, почти шепот.

Он не отвечает. Только закрывает глаза, как будто мое прикосновение — это единственное, что удерживает его от падения.

Я наклоняюсь и целую его.

Легко. Коротко. Просто касание губ к его губам. Но для нас это — больше, чем поцелуй. Это обещание. Это клятва.

Он вздрагивает. Застывает.

Его руки поднимаются, будто хочет обнять меня, но останавливаются в воздухе. Он все еще боится. Боится, что я отпряну. Боится, что его прикосновение напомнит мне о других. О них.

— Я не убегу... — говорю я, прижимая его ладонь к своей щеке. — Я больше не боюсь.

Он вдыхает резко, будто его ударили. Его пальцы дрожат, но он не отнимает руку. Наоборот — осторожно, будто я хрустальная, обхватывает мое лицо.

— Ты... уверена? — его голос хриплый, сломанный.

Я отвечаю не словами. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как его сердце бьется под тонкой тканью ханьфу. Оно стучит так громко, будто хочет вырваться.

Наставница хлопает дверью в соседней комнате, громко ворча.

— Если вы сейчас не поужинаете, я выброшу всю еду свиньям!

Мы не разрываем объятия. Только смеемся — тихо, неуверенно, но вместе.

А за окном падает последняя слива. Тяжелая. Сочная. Как наше новое начало.

Когда он снова собирается уйти, я цепляюсь за его рукав.

— Подожди.

Он оборачивается, и я вижу в его глазах вопрос.

— Что-то не так? Ты передумала? Я напугал тебя?

Я поднимаюсь на цыпочки и целую его ещё раз.

— Я не хрустальная ваза. Я не разобьюсь от твоих прикосновений.

Его глаза расширяются. Он замирает, будто боится, что если пошевелится — я исчезну.

— Я знаю, что раньше пряталась. Отталкивала тебя. Боялась, что ты выпачкаешься в моей грязи... Но я больше так не буду.

Мои пальцы сжимают его ладонь. Твёрдо. Я больше не дрожу.

— Я не буду слабой. И твои руки я ни с кем не спутаю.

Он смотрит на меня. Молчит. А потом вдруг прижимает к груди так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Его губы касаются моих волос, и я слышу, как он шепчет.

— Ты... никогда не была слабой.

И в этот момент я понимаю — он прав. Потому что слабые не выживают. А я — жива. И он — со мной.

А на дворе уже ночь. И где-то далеко воет волк. Но нам больше не страшно.

Он уходит. Его шаги тихие, почти неслышные, но я всё равно чувствую, как пол слегка прогибается под его тяжестью. Он не оборачивается — не потому, что не хочет, а потому что если сейчас посмотрит мне в глаза, то не сможет уйти. А уйти он должен. Потому что за стенами этой комнаты его ждёт мир, который до сих пор пытается нас разлучить. И он не позволит этому случиться.

Я стою на пороге, обхватив косяк пальцами. Дерево шершавое под подушечками, чуть влажное от утренней росы.

— Вернись завтра утром, — говорю я, и мой голос не дрожит.

Он замирает. Всего на мгновение. Плечи напрягаются, спина выпрямляется. Он не отвечает, но я знаю — он услышал. Он всегда слышит.

И вот он уходит.

Его силуэт растворяется в темноте, и я вдруг понимаю, что не боюсь. Раньше каждый его уход был как маленькая смерть — я задерживала дыхание, пока он не возвращался. А теперь... теперь я знаю, что он вернётся. Потому что мы больше не прячемся. Потому что мы выбрали друг