уже начинался лес. Калитка была приоткрыта, и Вайрис услышала лай пса — отцовского старого пса Ревуна, который хоть и не любил чужаков, но её встречал всегда радостно.

— Доченька! — Мать вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. — Какая же ты… ну, наконец-то!

Вайрис обняла её, чувствуя знакомый запах хлеба и травяного мыла. Из дома донёсся глубокий, слегка глухой голос:

— Ну, идите уже в дом, тут теплее.

Отец стоял в дверях, высокий, с чуть светящимися глазами — признак, что он в хорошем настроении и в своём «пограничном» состоянии между человеком и драконом. Он обнял её крепко, и в этом объятии было что-то древнее, как ветер в горах, и что-то домашнее, как кружка горячего чая.

Вайрис вошла, и сердце наполнилось странной смесью — теплом и лёгким страхом. Она знала: разговоров сегодня будет много. И, возможно, не все из них будут простыми.

В доме пахло чем-то уютным и родным — смесью свежеиспечённого хлеба, сушёных трав, которые мать хранила в стеклянных банках на кухонных полках, и старого дерева, из которого были сделаны стены. Здесь время шло иначе: тише, спокойнее, будто сама реальность давала возможность глубже вдохнуть.

Вайрис сняла куртку и поставила сумку у стены. Ревун — огромный пёс с мордой, по которой было видно его возраст — подошёл, ткнулся ей в колени и тихо заскулил, вымаливая поглаживание. Она присела и потерла его за ухом, а он, довольный, сел рядом, словно охраняя хозяйку.

— Проходи, садись, — мать уже накрывала на стол. — У нас сегодня суп с грибами и горячий хлеб.

Отец сел напротив, его движения были медленными, но в них ещё оставалась прежняя сила. Он налил себе травяного настоя и сделал глоток. Некоторое время все ели молча, только ложки звякали о края мисок. Но Вайрис знала — тишина здесь долго не задержится.

— Как там у тебя в клинике? — первым нарушил молчание отец, слегка прищурившись. — Пациенты идут?

Она отложила ложку и пожала плечами:

— Идут. Вчера был случай… — и она начала рассказывать про редкий магический ожог у гнома, как его удалось вылечить.

Глаза отца оживились. Он подался вперёд, задавая уточняющие вопросы:

— А как быстро заживало? Применяла ли ты настой чёрного корня? А диагностику через световую линзу делала?

В его голосе слышалась тоска по практике. Когда-то он был уважаемым врачом для магических существ, и пациенты ехали к нему издалека. Но годы сделали своё — крылья уже не могли держать его в воздухе долго, а руки стали чуть дрожать. Он ушёл, но не перестал скучать.

— Знаешь… — он задержал на ней взгляд, — когда я слушаю тебя, мне кажется, что я снова там, среди пациентов.

Мать, которая всё это время молча убирала со стола пустые миски, фыркнула:

— А толку? Все эти твои пациенты расплачиваются «спасибо» да тряпками. Уж прости, дочь, но я бы лучше видела тебя в нормальной клинике, с нормальной зарплатой.

Вайрис вздохнула.

— Мам, они не только «спасибо» говорят. Иногда платят слезами единорога, или звёздной пылью. Это не дешёвка.

— А потом ты эту пыль куда? — мать подняла бровь. — На хлеб обменяешь? Или налоги заплатишь? Нет, я понимаю, ты помогаешь, это благородно… но ты же не дракон в полном смысле, чтобы жить вечно и питаться воспоминаниями.

Отец слегка усмехнулся:

— Ты недооцениваешь ценность таких вещей, дорогая. Слёзы единорога — редкость. Когда-то за одну такую можно было купить целую усадьбу.

— Когда-то, — не уступала мать. — А сейчас — банки, магазины, счета. Ты бы лучше подумала о стабильности.

Вайрис чувствовала, как между ними снова возникает эта вечная трещина. Мать говорила о человеческих заботах — стабильная работа, доход, уверенность в завтрашнем дне. Отец же видел в её профессии продолжение того дела, которому посвятил жизнь.

— Мне нравится моя работа, — тихо сказала она. — И мне нравится, что я могу лечить тех, кому больше некому помочь.

Отец кивнул, а мать, вздохнув, только махнула рукой, будто говоря: «Делай как знаешь». Но в её взгляде всё равно сквозила тревога.

После обеда они втроём вышли на крыльцо. Солнце стояло высоко, воздух был тёплым, и даже Ревун, улёгшийся у ступенек, выглядел сонным. Отец, глядя куда-то вдаль, сказал:

— Знаешь, иногда я думаю, что твоё место не здесь, и даже не в этой клинике. Может, тебе стоит попробовать там, где работают самые сильные лекари?

Вайрис посмотрела на него, но он уже замолчал, будто пожалел, что сказал.

В глубине души она понимала — и он, и мать просто по-своему хотят, чтобы она была в безопасности. Но каждый видел эту безопасность по-разному.

Ночь пришла медленно, как умелая пряхиня, тянущая золотые и синие нити над горизонтом. Сначала солнце коснулось краем света далёких вершин, потом скрылось, оставив за собой длинный след заката — розовый, словно подкрашенный кровью. Воздух стал прозрачнее, прохладнее, и город затихал, будто затаив дыхание.

Вайрис стояла у окна своей комнаты, глядя, как на крыши опускаются мягкие тени. Она знала — сегодня снова полетят. И это знание уже будоражило кровь, заставляя пальцы слегка дрожать.

За дверью слышались приглушённые звуки — на кухне мать раскладывала свежесобранные травы на белое полотно. Запах сушёной мелиссы, горьковатого полыни и тёплого чабреца тонкой струйкой проникал в комнату.

Она чувствовала на себе осторожный взгляд матери ещё до того, как спустилась вниз. Та всегда относилась к их ночным вылазкам настороженно. Не потому, что не понимала, зачем это нужно, а потому, что слишком хорошо помнила, как в юности отец учился летать. Тогда он был неуклюжим, его первые взлёты заканчивались падениями, и она — совсем молодая тогда — бегала к нему в поле, чтобы подхватить, помочь подняться, обмыть ссадины.

— Опять собрались? — голос матери раздался тихо, но в нём было всё — и тревога, и лёгкая обречённость.

— Опять, — ответил отец, спускаясь по лестнице. Он вошёл в кухню — высокий, чуть сутулый, с прядями седины в тёмных волосах. Его глаза светились мягким золотом — знаком того, что в нём уже просыпается драконья суть. — Мы ненадолго.

Мать нахмурилась, но не спорила. Она знала: просить их остаться дома — всё равно что просить реку повернуть вспять.

— Будьте осторожны, — сказала она. — И… не летите слишком высоко.

Вайрис заметила, как отец улыбнулся, но ничего не ответил.

Они