посылку скотчем и просит Крис подбросить его по делам через весь город. Ему нужно забрать несколько фильмов. Салли в углу разговаривает с Багси, а все поздравляют старшего сына Этель, Расти, с предстоящей свадьбой на следующей неделе. К тому времени большинство присутствующих будут уже в тысяче миль вглубь Северной Атлантики.

Крис и Мёрф возвращаются через десять минут с картонной коробкой, из которой сыплются видеокассеты. На Андреа Гейл есть видеомагнитофон, и кто-то с другого судна предложил Мёрфу фильмы. Альфред сжимает в своей большой руке бутылку пива и всё бормочет о том, что не хочет идти. Салли говорит то же самое; он в жёлтом плаще у бильярдного стола объясняет Багси, что у него дурное предчувствие насчёт этой поездки. Всё из-за денег, говорит он; если бы не нужда в деньгах, я и близко не подошёл бы к этому делу.

— Ладно, парни, говорит Билли — последний стакан. Все выпивают последний стакан.

— Ладно, ещё по одной, говорит кто-то. Все выпивают ещё по одной. Бобби пьёт текилу. Он стоит рядом с Крис, смотрит в пол, а она держит его за руку, и оба молчат. Подходит Салли и спрашивает, всё ли у них будет в порядке. Крис отвечает:

— Конечно, мы справимся, а затем добавляет: — вообще-то, я не уверена. Вообще-то нет, не думаю.

Шестеро мужчин уезжают на месяц, и кажется, будто мир рушится, унося их в новом, пустом направлении, откуда им, возможно, не суждено вернуться. Этель, стараясь держать себя в руках, обходит зал и обнимает всех мужчин. Единственный, кого она не обнимает — Альфред, потому что они не так хорошо знакомы. Бобби спрашивает у матери, могут ли они взять цветной телевизор над барной стойкой. Если Билли не возражает, говорит она.

Билли поднимает взгляд. Этель, говорит он, телевизор брать можно, но если они вместо работы будут его смотреть — немедленно за борт.

— Хорошо, Билли, хорошо, говорит Этель.

Девушка Билли замечает фингал под козырьком кепки Budweiser у Бобби и бросает взгляд на Крис. Она старой закалки, из тех, где женщины не лупят своих мужчин.

— Вы, северянки, говорит она.

— Я не хотела, говорит Крис. Это была ошибка.

Сейчас уже слишком поздно отступать. Не в буквальном смысле — любой ещё мог сорваться и выбежать за дверь, — но люди так не поступают. Они, как правило, делают то, чего от них ждут. Если бы кто-то из команды отказался сейчас, он бы просидел месяц дома, а потом пошёл бы либо на вечеринку по случаю возвращения, либо на поминки. И то, и другое было бы ужасно по-своему. Половина команды сомневается насчёт этой поездки, но всё равно идут; они переступили какую-то невидимую черту, и теперь даже самые отчаянные предчувствия их не спасут. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд отправляются на Большую Ньюфаундлендскую банку на Андреа Гейл.

Ладно, говорит Билли. Пора.

Все выходят через большую деревянную дверь. Дождь прекратился, и на западе даже проглянули клочки чистого неба. Бледно-голубые, в духе позднего лета. Крис и Бобби садятся в её «Вольво», Альфред с девушкой — в свою машину, а остальные идут пешком. Они пересекают Роджерс-стрит сквозь нетерпеливый поток пятничного вечернего транспорта, затем по диагонали спускаются к воротам в сетчатом заборе. За «Роуз» стоят топливные баки на железных эстакадах, лодки под брезентом и потрёпанная вывеска "Лодочный двор Картера". На одном из баков нарисованы два горбатых кита. Крис проезжает мимо небольшой группы, шины хрустят по гравию, и останавливается перед Андреа Гейл. Судно пришвартовано у небольшого причала за «Олд Порт Сифудс», рядом с пожарным катером и топливной колонкой. Бобби смотрит на неё.

— Я не хочу этого делать, говорит он. Честное слово, не хочу.

Крис держится за него на переднем сиденье своего «Вольво», а всё её имущество сложено сзади. Тогда не езжай, говорит она. Да пошло всё к чёрту! Не езжай.

— Я должен. Деньги; я обязан.

Билли Тайн подходит и облокачивается в окно машины. Всё в порядке? — спрашивает он. Крис кивает. Бобби изо всех сил сдерживает слёзы и отворачивается, чтобы Билли не видел. Ладно, говорит Билли Крис. Увидимся, когда вернёмся. Он пересекает причал и спрыгивает на палубу судна. Затем подходит Салли. Он знает Бобби почти всю его жизнь — без Бобби он, наверное, и не поехал бы — и сейчас беспокоится о нём. Беспокоится, что с Бобби что-то случится, что поездка — огромная ошибка. У вас всё нормально? — говорит он. Вы уверены?

— Да, мы в порядке, говорит Крис. Нам просто нужна минутка.

Салли улыбается, хлопает по крыше машины и уходит. У Багси и Мёрфа не было никого, с кем можно было бы задержаться, поэтому они без промедления поднимаются на борт; теперь остались только две пары в машинах. Альфред отрывается от своей девушки на переднем сиденье, выходит и идёт по причалу. Его девушка оглядывается, плачет, и замечает Крис в «Вольво». Она проводит двумя пальцами по щекам — «Да, мне тоже грустно» — а потом просто сидит, слёзы текут по её щекам. Теперь нечего больше ждать, нечего больше говорить. Бобби пытается держаться из-за остальных пятерых парней на судне, а Крис не пытается.

— Ну, мне пора, говорит он.

— Ага.

— И, Кристина, ты же знаешь, я всегда буду тебя любить.

Она улыбается ему сквозь слёзы.

— Да, знаю, говорит она.

Бобби целует её и выходит из машины, всё ещё держась за руки. Он закрывает дверь, дарит ей последнюю улыбку и идёт по гравию. По воспоминаниям Крис, он не оглядывается ни разу и скрывает лицо всю дорогу.

ПОЧТИ сразу после открытия Нового Света европейцы принялись ловить здесь рыбу. Через двенадцать лет после Колумба некий француз Жан Дени пересек Атлантику, обловил Большую Ньюфаундлендскую банку и вернулся домой с трюмом, полным трески. Через несколько лет у берегов Ньюфаундленда было столько португальских судов, что их король счёл необходимым ввести импортную пошлину, чтобы защитить местных рыбаков. Говорили, что трески было столько, что она замедляла ход кораблей.

Трески не было в *таком* изобилии, но ради неё определённо стоило пересекать Атлантику. И её было легко транспортировать: команды солили её на борту, сушили по возвращении домой, а затем продавали сотнями тысяч. Другой способ — плыть с двумя экипажами: один ловит рыбу, а другой заготавливает улов на берегу. Рыбу распарывали вдоль, а затем раскладывали на стеллажах, называемых "вешала", чтобы она