Как бы я ни старалась, я не могла выбросить из головы слова старухи, что господин Фарнир на самом деле древний старец, который не просто прожил дольше положенного человеку, но при этом сохранил ясность ума и молодость тела. Судорожная мысль о том, что надоедливый ученый иностранец далеко не наследник заморского государства, а человек, который может пролить свет на тайну моих перерождений, не давала мне покоя.

Где это видано, чтобы кто-то жил две, а то и три жизни подряд? Всю дорогу домой, да и недели после я перебирала в своей голове воспоминания, связанные с Фарниром. Его слова, жесты, мельчайшие намеки.

Ученый вел себя подозрительно — это я понимала с невероятной четкостью, особенно сейчас, зная его тайну. Однако если же Фарнир не скрывался в Патрино, а госпожа Зильбевер так смело говорила о нем, будто бы не раз встречалась с ним в прошлом, то… Кто он вообще такой? Кто может десятилетиями не стареть, быть вхожим в высший свет Халдона и при этом оставаться неприкасаемым? Я знала, как некоторые пожилые люди жадны до молодости и жизни. Развратные старцы, берущие в жены совсем девочек, дабы питаться силой их молодого духа, безумные аристократки, пьющие кровь юношей и девушек, в надежде замедлить свое старение. История знала массу примеров безумия на почве сохранения не просто жизни — но молодости, причем большинство из них буквально леденили душу, настолько омерзительными были поступки трусов, старающихся противиться ходу времени.

И вот, Фарнир. Если не вечно молодой, то почти не стареющий, словно дух из сказок, смело разгуливающий по бальному залу королевского дворца в Патрино, смело общающийся с теми самыми аристократами, которые могли приказать схватить его и пустить крови столько, чтобы хватило облиться ею с головы до пят. Либо же пытать, вырывая ногти, ломая кости и выкручивая суставы в надежде, что пойманная в клетку птичка звонко запоет, а в песнях тех будет содержаться рецепт эликсира вечной молодости.

Но нет. Никто его не трогал, никто даже не смотрел в сторону Фарнира. Будто бы боялись трогать, либо же воспринимали его, как само собой разумеющееся. Как мы с Виктором, когда согласились взять ученого с собой на север, и позволили месяцами жить в городском трактире. Впрочем, за постой он платил полновесным серебром, тут к нему вопросов не было. Да и после он помог Виктору в сборке машинок для изготовления лангана… Однако же…

Мысли, словно гончие псы, потерявшие след, кружились на одном месте, вызывая во мне все больше и больше тревоги. Я настолько погрузилась в эти раздумья, что просто выполняла свои обязанности баронессы, не особо вникая в то, что делаю. Да куда уж там дела, я даже пропустила полную луну в этом месяце, не отследив благоприятные дни для зачатия наследника! Хотя, казалось бы, производство потомка было для меня первостепенной задачей, а Виктор не вмешивался в эти дела, целиком и полностью доверяя моей внимательности.

Так что визит общинников с их наглой просьбою отсрочить выплату податей в этом году пришелся как нельзя кстати. Эта их дерзость всколыхнула мою кровь, заставила буквально вынырнуть из омута тяжких мыслей и сцен возможных разговоров с Фанриром, в которых я пытаюсь выведать не только кто он такой, а уж скорее — кто я такая. И как только моя душа оказалась над поверхностью того самого омута, я вдохнула полной грудью.

И вернулась в реальность.

Сейчас я — баронесса Эрен Гросс. Не Эрен Фиано, не простолюдинка Эрен и не послушница или служительница Храма Эрен.

Я — хозяйка надела Херцкальт, которая правит рядом со своим супругом, и я должна помнить о том, что кроме моей несчастной жизни мне сейчас подвластные еще пять сотен душ. Они зависят от меня и моих решений, они надеются на меня, и каковым бы не оказалось мое прошлое или будущее, прямо сейчас эти пять сотен жизней требовали моего участия и внимания. А самое главное — в моей помощи нуждался Виктор.

— Помнишь, ты говорил о школе, чтобы привлечь детей охотников? — спросила я мужа, когда мы вместе ужинали вечером того же дня, когда Виктор принимал общинников.

— Конечно, — кивнул Виктор. — Думаешь, сейчас время?

— Дети первыми страдают от голода, ведь семьи стараются беречь работников, а не малолетние рты, — ответила я. — Зимой же нам придется брать на содержание часть людей.

— Думаешь начать с детей?

— Взрослые более крепки, чем малолетние, — ответила я, откладывая в сторону вилку и хватаясь за кружку холодного пива.

Виктор задумался.

— Но мы же планировали привлекать старших детей, уже подростков и даже юношей, — ответил супруг. — Ратное дело, охрана города и надела… Ты сказала, лучше будут кормить старших и тех, кто может работать. А значит, предлагаешь набирать младших.

Это было резонное замечание.

— Мы можем поговорить с Петером, — предложила я. — Пусть по окончанию жатвы откроет богословский зал для малолетних, а после проповедей подкармливает детей.

— От веры в Алдира наделу будет мало толка, — жестко ответил супруг. — Я думал, что обучение людей все же принесет в будущем какую-то пользу. Уж проще самим печь хлеб и просто раздавать его по карточкам…

— Каким карточкам? — уточнила я.

Виктор как-то тяжело вздохнул, сделал глоток теплого чая, после чего терпеливо стал объяснять мне систему, при которой мы могли бы распределять готовое продовольствие, не боясь, что припасы зерна и муки уйдут на сторону, в Атриталь или дальше, в Кемкирх и на другие наделы.

— Будет единственная точка входа муки, пекарня, — ответил муж.

— Такое положение дел унизительно для людей, будет много недовольных, — покачала я головой. — А после все станет еще хуже. Людские сердца редко бывают благодарны в ответ на подобные милости, Виктор. Сначала они будут рады дармовой еде, потом привыкнут, а потом начнут требовать больше и больше. Считая, что с тебя не убудет. Все же знают, сколько зерна хранится в наших амбарах.

— Что ж все так сложно… — выдохнул Виктор. — У меня уже голова пухнет от всех этих идей. Но поговорить с Петером стоит. Когда там начнется недоедание?

— После жатвы, — ответила я. — Бедные семьи уже видят, что дело плохо, и начинают затягивать пояса, но совсем дурно станет после того, как пожнут последний колосок. Вот тогда-то всё и станет понятно даже самому упрямому землепашцу.

— Значит, к концу сентября