Кравцова. Я закрыла глаза в деле о балконе. У меня руки в компромиссах.

— Но сегодня вы сделали выбор другой.

Он встал. Пальто закинул на плечо.

— Не доверяйте мне вслепую, Анна. Я не святой. Но если вы когда-нибудь решите, что можно — доверьтесь хоть немного.

Она тоже поднялась. Сердце стучало как бешеное. Казалось, что весь сквер слушал их — ветви деревьев, камыши, даже мерцающий фонарь.

— Тогда... спасибо, что не донесли.

Он кивнул.

— Пока не донёс.

— Пока?

— А вдруг вы окажетесь настоящей шпионкой?

Анна улыбнулась. И впервые — по-настоящему.

— Тогда я подарю вам часы. Чтобы вы могли остановить момент перед тем, как меня разоблачите.

Они разошлись в разные стороны — сквозь туман, через колышущиеся травы. Но между ними — осталась ниточка. Тонкая, как леска. Живая. И прочная.

Глава 29: Скрип коммунальных стен

Запах жареной рыбы въедался в волосы, одежду и кожу, словно пытался прописаться в её московской памяти. Газовая плита посреди тесной кухни гудела, из одной конфорки вырывался пламень, как будто сорвавшийся с поводка. Анна держала алюминиевую кастрюлю двумя руками — вода уже начинала закипать, и пар поднимался, запотевая стёкла очков.

Рядом, у разделочного стола, с грохотом рубила лук Вера. Её локти стояли врозь, лицо было напряжённым, будто она не резала овощ, а устраивала допрос.

— Товарищ Коваленко, — проговорила она, не оборачиваясь, — я вас уже просила: не занимайте плиту сразу после шести. У меня рыба. Мужу надо брать с собой. Он на смену.

— Я только воду, — Анна опустила голос. — Пять минут и всё.

— Пять минут у вас уже семнадцать, — отрезала Вера. — Плита общая. Не Москва тут.

«Вот и началось», — подумала Анна, стараясь не выдать раздражения.

Половицы скрипнули — в дверях появился Иван, в вязаном жилете поверх рубахи, с чашкой чая в руках.

— С утра война за кастрюли? — хмыкнул он и сел за крайний стол. — Как на заводе, честное слово.

Лидия, свернув газету и прижав к груди, скользнула взглядом по Анне:

— У нас тут очередь, товарищ адвокат. У кого дежурство — тот и ставит первым. Всё по расписанию.

— Я помыла за собой, — сказала Анна. — И раковину вычистила.

— Это не героизм, а обязанность, — бросила Вера. — И вообще, кто вас научил посуду сразу мыть? Это что — мода новая? Мы все в очереди стоим.

Анна вытерла руки о полотенце. Платье жало под мышками, платок сползал с волос. В голове пульсировали дела — Файнберг, Кравцов, балкон. Мелькнула мысль: «Тут каждая кастрюля — повод для суда».

— Простите, — выдохнула она. — Я не хотела нарушать порядок.

— Хотела, не хотела… — Вера бросила лук в сковородку с таким звуком, будто обвинительный акт.

Анна отступила к стене, поставив кастрюлю на край стола. Её сумка, аккуратно прислонённая к стенке, казалась вражеской территорией.

«Скоро начнут перетряхивать. Кто из наших читает "Социалистическую законность" на кухне?»

— Надо будет в следующий раз вам график переписать, — заметил Иван, глядя на Лидию. — А то Анна у нас не вписана. Не по-советски как-то.

— Так пусть себя запишет. Или вы думаете, если из столицы, то всё можно? — Вера повернулась, подняв брови. — У нас тут всё общее. Не бюро. Не кабинет.

Анна кивнула. Холод с окна пробирал под кожу, но жар кухни и людских взглядов был хуже. Она снова подошла к мойке, слила воду из кастрюли, стараясь не издать ни звука.

— Вот это правильно, — прокомментировала Вера. — И экономия газа, и чистота. Вы только так и делайте, без этих своих заморочек.

Анна не ответила. Вода стекала в раковину — с шумом, почти как аплодисменты.

«У меня была своя кухня. Кофемашина. Тишина. Даже окно на парк. А теперь — кастрюли, газ и Вера».

Она взяла сумку, крепко сжав ручки.

— Я запишусь в график, — сказала. — И не буду мешать.

— Вот и молодец, — кивнула Лидия. — А то люди-то говорят…

Анна задержала взгляд.

— Что говорят?

— Что не как все вы. Особенная.

Иван усмехнулся:

— У нас тут таких особенных давно не было.

Анна улыбнулась сухо:

— Были. Просто вы забыли.

И вышла. Половица скрипнула, как судебная печать.

Снаружи снег шёл мягко, равномерно. Она поправила платок и направилась в свою комнату. Под полом — тайник с вырезанными вырезками, заметками по делу Файнберга, и маленьким листком, где было выведено: «Плита — с 6:45 до 7:05, потом Вера. Помыть всё сразу. Не спорить».

Она села на кровать, опустив голову.

«Если выжила сегодня — значит, справлюсь и с рынком. И с Михаилом. И с Олегом. Но сначала — чай на керосинке».

Улыбка коснулась губ. Не героизм. А адаптация. Жёсткая, нелепая, но светлая. Как утро в коммуналке.

Полдень сковал Ярославль серым холодом. В воздухе стоял стойкий запах замёрзшей картошки, сырости и ветра, в котором слышалось: «Покупайте, пока не поздно», — но на деле покупать было нечего. Рынок походил на плохо склеенный макет: пара лотков с потемневшими банками, картошка в комьях земли, да продавщицы, больше похожие на часовых, чем на торгующих. Из громкоговорителя, надетого на столб, лениво гремело:

— Социализм — это изобилие, товарищи! Пятилетка — в четыре года!

Анна держала сумку крепче, чем обычно. Валенки глотали снег, лицо щипало от мороза, а браслет в кармане — пластиковый, блестящий, из другой эпохи — казался одновременно спасением и предательством.

«Мой браслет — билет в тепло, а не украшение. Хотя в 2005-м он даже не стоил ничего особенного…»

Она пробиралась вдоль лотков, прищурившись. Весь рынок был как подслеповатый зверь: грязный, ушастый и голодный. Люди говорили шёпотом, словно боялись, что цену услышит кто-то третий.

У ящика с табличкой «сигареты и текстиль» стоял Григорий — сутулый, с пухлой кожанкой, покрытой инеем. Он держал руки в рукавицах без пальцев, а глаза щурились хитро, как у вора, что знает цену не только товару, но и страху.

— Товарищ, — Анна заговорила тихо, подходя сбоку, — у вас есть одеяло?

— Может, и есть, — отозвался он, не глядя. — А может, и не для всех.

Анна вытянула руку из кармана и сжала браслет в кулаке.

— Я могу предложить вещицу. Югославская, — добавила