— Даже в Москве. Особенно когда женщина выигрывает.

Михаил кивнул. Он не стал уточнять. Но глаза его изменились. Теплота не исчезла, но появилась сдержанность.

— Анна.

Она вздрогнула. Он впервые назвал её по имени.

— Я знаю о ваших методах.

Анна медленно перевела на него взгляд. Михаил смотрел прямо, без обвинения. Просто — знал.

— Вера Ивановна слышала разговор в коридоре. С прокурором Петровым.

Тишина. Даже Артём затих. Только карандаш царапал бумагу.

— Я не... — Анна сжала губы. — Я спасаю невинных, Михаил. Но иногда… я боюсь расплаты.

Он выдохнул.

— Тогда будьте осторожнее. Не из-за закона. Из-за людей. Здесь слишком любят слухи. Особенно про тех, кто не из Ярославля, но выигрывает суды и дружит с судьями.

Она хотела ответить. Хотела отмахнуться, улыбнуться, перевести в шутку. Но голос дрогнул.

— Я не хотела становиться заметной. Всё вышло слишком правильно.

Михаил положил ладонь на край скамейки. Почти коснулся её пальцев. Почти.

— А вы знаете, — негромко произнёс он. — Что Артём начал снова рисовать только в этом месяце?

Анна посмотрела на мальчика. Он теперь дорисовывал солнце, с длинными смешными лучами.

— Он говорит, что тётя с умными глазами научила медведя говорить.

Она хрипло рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— Сначала медведя, потом судью. Удивительный прогресс.

Михаил улыбнулся. Уже открыто, широко.

— Вы ему нужны.

Анна не ответила. Не могла. Грудь сдавило. Хотелось плакать — от тепла, от чужого ребёнка, от чужого лета, от своего страха.

«Ты не мой. Но я хочу сидеть рядом. Всю жизнь».

Артём поднял голову.

— Пап, а тётя Аня завтра тоже придёт?

Михаил посмотрел на Анну. Она кивнула.

— Обязательно.

И впервые в этом мире — она почувствовала себя дома.

Глава 28: Паутина лжи

Раннее утро, ещё не рассвет, но улица уже шевелилась: глухо завывал громкоговоритель — что-то о братстве трудящихся и борьбе с буржуазным влиянием, из кухни доносилось бурление кипящей кастрюли и металлический звон половника. Кто-то кашлял, кто-то ругался про дрова. В комнате Анны — полумрак, сырость и запах дешёвых свечей.

Пламя колыхалось, отбрасывая на стену её размытую тень. На столе — папка с надписью: «Дело №493. Файнберг Виктор Исаевич. Ст. 70 ч.1 УК РСФСР». Рядом — тоненький ворох бумаг с записями по делу о балконе, куда двое соседей таскали то капусту, то старые вёдра.

Анна держала в руке карандаш, задумчиво вертя его. Платок сполз с плеча, на виске повисла капля пота. С улицы пахло мокрым асфальтом и листьями, прилипшими к тротуару после дождя. Комната дышала влагой, и каждый звук с лестницы отзывался в её затылке. Она медленно наклонилась и приподняла доску в углу.

Под половицей — коробка из-под спичек, в ней — записки, миниатюрный таймер и перевязанные тесёмкой купюры от Кравцова. Она коснулась их пальцем — холодные, будто чужие.

«Это цена свободы, или предательства?».

Задёрнула доску обратно. Свеча дрогнула. В дверь тихо поскреблись.

— Анна Валентиновна, — сиплый шёпот Лидии. — Вы молоко будете брать? Или опять у вас тут бумаги до потолка?

— Через час, Лидия Павловна. Спасибо, — отозвалась она, делая голос ласковым.

— А то уже который день свет у вас по ночам... Пожар бы не случился.

Тишина. Скрип шагов от двери. Анна чуть выдохнула.

«Следит. Но не сдаст. Пока интересней наблюдать».

Она повернулась к делу Файнберга. Впечатление — сумбур. Ксероксов нет, бумаги исписаны вручную. Почерк оперативника — кривой, с жирными нажимами. Анна подложила лист кальки и начала делать заметки.

— Вывод: задержание без постановления. Ордер от 27-го, акция — 25-го.

На столе — книга «Социалистическая законность», между страниц — спрятанные пометки. Её личный код: цифры с поправкой на дату ГК РСФСР 1960 года. Она открыла страницу с цитатой о «необходимости строгого соблюдения прав личности при задержании». Подчеркнула. Улыбнулась.

— А теперь — балкон.

Она перелистнула к тонкой папке, где жалобы соседей Сахарова и Зайцевой о том, кто имеет право хранить стеклянные банки и доски в общем пространстве. Дело смешное, но нужное — пять рублей, заплаченных через новую знакомую прокурора, Верочку Кузнецову, уже помогли оплатить свечи и мыло. Бумага пахла сыростью.

«Компромисс. Балкон — ради свечи. Файнберг — ради правды».

В дверь вновь постучали — трижды, чётко. Она сразу узнала код.

— Заходи, Гриша, — не оборачиваясь, бросила она.

Вошёл Григорий — невысокий, аккуратный, с газетой под мышкой.

— Секретарь суда передаст копии сегодня днём. Просила: «только быстро». Я ей три рубля и мыло с лимоном. Она тает, как масло на батарее.

— Надёжная?

— Пока да. Но не дерзи. Она обидчивая.

— А прокуратура?

— Петров в отпуске. Кузнецова под контролем. Тебя в коридоре пока только Лидия считает шпионкой, остальным ты просто городская сумасбродка. Считай — реклама.

Анна фыркнула.

— Рекламой платят за квартиру?

— Иногда — свободой, — буркнул Гриша и протянул бумажный пакет. — Здесь — протокол задержания, справка о месте работы Файнберга, и — о, наслаждение — личное письмо жене, перехваченное.

Анна аккуратно взяла пакет. Бумага внутри была тёплая от его пальцев.

— Это мне надо в дело. Письмо — как характеристика. Там он пишет о Чехословакии?

— Прямо. И красиво. Как ты любишь.

Она кивнула. Тень от свечи дрожала.

— Гриша, ты в курсе, что с каждым днём мы всё глубже?

— А ты в курсе, что ты улыбаешься, когда читаешь дела? Даже про 70-ю статью.

— Это не улыбка. Это сарказм.

Он вышел. Она осталась в тишине.

Свеча догорела наполовину. Под пальцами — страницы Файнберга. Слова: «мирная акция протеста», «честь народа», «оккупация». Уголок письма был порван — видимо, отклеивали от конверта поспешно.

Анна поднесла лист ближе к лицу. Он пах чернилами и потом. Настоящим. Смелым. Живым.

— Я возьму это дело. И балкон тоже. За копеечку. Потому что свободу в этом городе защищают только на кухнях. Или в суде. Если очень повезёт.

Она вновь нагнулась, открыла тайник. Вынула пачку денег. Отложила половину — на свечи, бумагу и молоко. Остальное — на будущий подкуп.

«Если история и пишется за кулисами — то сегодня я завожу кулису».

И села за стол. В свете колеблющегося огня она вновь начала писать.

Ветер шуршал по сухим лопухам, цеплялся за подол платья, нёс с собой запах мокрого железа, угля и чуть прогорклого табака.