Григорий посмотрел. Медленно, без резких движений, как кот на крыше.

— Показывайте. Но не на виду. И вон от тех двоих не отворачивайтесь. Видите? Серый и в кепке.

Анна скосила глаза. Мужчина в сером пальто, высокий, с худым лицом, смотрел будто поверх толпы — но её взгляд поймал.

«Он снова здесь. Или похожий. Или они все одинаковые…»

Она не обернулась. Достала браслет, сжала в ладони, протянула Григорию, прикрыв рукой, как будто подавала спичку.

— Это не стекло. Это поликарбонат. В вашем времени такого нет.

— В нашем времени, — поправил он с усмешкой. — Ага. Красивый. Лёгкий.

Он покрутил, постучал по нему ногтем, принюхался даже.

— Одеяло дам. Но не байковое. Китай. Тёплое, но синтетика.

— Меня устроит, — Анна выдохнула. — И сигареты — если есть.

— Сигареты отдельно, — ответил он. — У меня не гастроном. Даю одеяло, беру браслет. Всё честно.

— Честно, — кивнула она. — Заверните.

Он полез под ящик. Из кучи мешков вытащил серый, не новый, но плотный свёрток. Запах пыли, сырой ткани и чужих домов вырвался из него.

— Держите. Не потеряйте.

— Я адвокат, — отрезала Анна. — Потеряю — найду.

— Не сомневаюсь, товарищ юрист, — ухмыльнулся Григорий. — С такими манерами вас даже к партком не вызовут. Сами придут.

Она забрала свёрток и отступила. Взгляд в сером пальто по-прежнему следил. Не двигаясь. Не мигая.

«Он не милиционер. У милиции глаза другие. Эти — цепляются. Как у прокурора, только без закона за спиной».

Анна пошла сквозь рынок, стараясь не ускоряться. Одеяло тянуло плечо. Снег в валенках начал таять, носки намокли. Громкоговоритель переключился:

— Народ, вперёд! Каждый день — ударный труд!

Она свернула за ларёк с пустыми банками, оглянулась — фигура в пальто всё ещё стояла.

Дома, в своей комнате, она развернула одеяло и присела. Серый, тяжёлый, с запахом старого склада. Но — тёплый.

«Я всё ещё адвокат. Просто теперь улики — из пластмассы, сделки — на снегу, и клиента не видно, пока не поздно».

В углу зашуршали газеты. Она подтянула их к себе и спрятала свёрток под матрас.

«Плита, рынок, Вера, Григорий. Все требуют цену. Но я ещё держусь».

Из коридора донёсся голос Веры:

— Кто в гастроном пойдёт? У меня молоко записано!

Анна закрыла глаза.

«Теперь — гастроном. Потом — суд. Потом — снова рынок. А пока я — жива. И у меня есть одеяло».

В гастрономе пахло квашеной капустой, старой тряпкой и холодом. Лампочка под потолком мерцала, будто боялась перегореть, и весь зал, насквозь промёрзший, был залит жёлтым светом, в котором всё выглядело ещё серее.

Очередь тянулась от хлебного отдела до самой двери, где хлестал сквозняк. Люди стояли плотно: кто в ватниках, кто в пальто с заплатами, платки на женщинах запорошены снегом, а носы — красные от мороза. В воздухе бормотание:

— Сегодня, говорят, печень трески дали…

— Только по талонам. Мне Марфа Павловна шепнула…

— А хлеб чёрный — считай, праздник. Белого опять нет.

Анна стояла в конце, прижав к боку сумку. Пальцы зябли даже в варежках, и платок всё время съезжал, обнажая висок.

«Тут час за хлебом — как ритуал. А я думала, стресс — это заседание с прокурором…».

Она глядела вперёд, туда, где у прилавка двигались медленно, как по минному полю. Над головами висел плакат с облезшей надписью: Социализм — наше будущее. Рядом — ещё один, новее: Экономия — дело государственной важности!

— Товарищи, пододвигаемся, не зевайте! — окликнула продавщица, крупная женщина в переднике, с красным лицом. — Кто без талонов — не подходить. Я не волшебница!

Анна вздохнула. В сумке лежала карточка жителя и пара рублей. Ни одного талона.

«В 2005-м хлеб просто лежал в корзине. Бери — хоть двадцать батонов. Теперь хлеб — предмет дипломатии».

Впереди женщина с узелком заспорила:

— Да я же вчера получила!

— Получить и предъявить — не одно и то же!

— Ну запишите меня, я завтра принесу…

— А я потом откуда хлеб возьму? Из воздуха?

Очередь зашумела. Кто-то за Анной пробормотал:

— Опять новенькая лезет. Без бумажки ты букашка.

Она обернулась. Старик в фуфайке, с острым носом и серыми глазами, смотрел прямо.

— Я не лезу, — тихо сказала Анна. — Я спрашиваю.

— Спрашивай талоны у домкома. Без них тут и не дыши.

Она кивнула и замолчала.

На улице завыл громкоговоритель:

— Социализм — это уверенность в завтрашнем дне! Продукты в продаже имеются повсеместно!

Анна зажмурилась. «Если уверенность — это две банки горошка на весь прилавок, то я переоценила слова».

Очередь сдвинулась. Осталось трое перед ней. Она прикидывала: сказать, что потеряла талоны? Сослаться на болезнь? Или промолчать?

Вдруг боковым зрением она уловила движение за стеклом. Мужчина в сером пальто стоял у двери гастронома. Всё тот же: худощавый, высокий, взгляд — не смотрел, а регистрировал. Не мигал. Просто стоял.

«Он опять здесь. Или это уже галлюцинация…».

Сердце ускорилось. Руки вспотели в варежках.

— Девушка, — продавщица окликнула. — Ну вы заходите или в музее?

Анна подошла.

— У меня карточка. Я новенькая. Только чёрный хлеб, если можно.

— Талоны?

— Нет. Пока. Домком ещё не дал. Я только поселилась.

Продавщица склонилась через прилавок, прищурилась.

— Где поселились?

— Каляева, двадцать. Коммуналка, комната третья. Соседка — Вера… папанина вроде.

— Вера Лукина? А-а, та, что всегда ноет, что селёдки мало. Ну, раз Вера за вас головой, дам буханку. Но завтра — талоны.

— Спасибо, — Анна вздохнула. — Я принесу.

— Говори это молоку, — фыркнула продавщица и положила буханку в обёртку. — Держи. Очередь не задерживай.

Анна взяла хлеб, прижала к груди. Он был тёплый. Настоящий.

Выходя, она снова посмотрела на дверь. Мужчина исчез.

На снегу остался след. Один.

«Или я начинаю сходить с ума. Или за мной действительно следят».

Но хлеб в руках был настоящим. И этот день — пока — выигран.

Снег хрустел под валенками. Переулок шёл между сараями и глухими дворами, пахло углём и сыростью. По низким крышам ползли полоски дыма, фонари подрагивали в морозе. Анна сжимала сумку, в которую была засунута книга «Социалистическая законность», аккуратно разрезанная по корешку: между страницами — её заметки, вложенные, как в адвокатскую папку.

«Если меня остановят… Нет. Лучше, чтобы не останавливали вообще».