class="p1">Она шла, опустив голову. По главной улице, что пересекала город от проспекта до вокзала, прогуливались двое в шинелях. Один встал прямо у перехода и щёлкнул фонариком, осматривая документы какого-то мужчину в серой шапке.

Анна свернула в бок. Сердце стучало, как в суде перед объявлением приговора.

— Гражданочка, налево нельзя, там завал, — окликнул голос из двора.

— Я знаю, — ответила, не оборачиваясь. — Мне к аптеке. Через двор короче.

Она шла, не сбавляя темпа. Рядом скрипели ворота, где-то за стеной лаяла собака. Над забором висел плакат с облезшими буквами: Слава КПСС!

«Слава вам, если вы не догадаетесь, что я чужая».

За спиной, в глубине улицы, мелькнула фигура. Длинное пальто. Серый цвет. Прямые плечи. Он не шёл за ней — он просто появился. Как и в прошлый раз.

«Он везде. Или я действительно схожу с ума. Или мне пора учиться бегать переулками, как местные».

Сумка врезалась в ребро. Анна перехватила её, чуть наклонившись вперёд, будто ветер мешал идти. Хотя ветра не было. Только холод. Ярославский холод с привкусом угля и недоверия.

Она вышла к другой улице, тихой, с покосившимися домами. В окне кто-то смотрел телевизор, — слышен был голос диктора:

— …ударники социалистического труда в этом месяце перевыполнили план…

«И никто не перевыполнил план по свободе».

— Девушка! — вдруг позвал кто-то из-за спины. — Стойте! Документы!

Анна резко свернула в арку. Сердце подпрыгнуло. Она почти бегом проскользнула через двор, выскочила на задний переулок и остановилась, задыхаясь.

— Не тебе, наверное, — пробормотал голос издалека. — Вон та. В красной куртке.

Она прислонилась к стене.

«Слишком заметная. Плечи прямые, осанка московская. Надо быть серой. Вписанной. Забытой. Тогда пройдёшь».

Шаги стихли. Позади никого. Впереди — поворот на улицу, ведущую к дому. Она медленно пошла, глядя под ноги. Валенки уже отсырели.

Когда она дошла до крыльца, села на ступеньку и только тогда позволила себе открыть сумку. Заметки были на месте. В книге — аккуратно сложенные документы дела Кравцова.

«Из-за шкафа я теперь бегаю дворами. Отлично. Оправдать вора мебели — это уже карьера. Где вы, мои коллеги из двухтысячных? Хоть бы кофе принесли…»

Она рассмеялась. Вслух. Потом посмотрела вверх — небо было светлым, как будто всё происходящее вообще не касалось небес.

Рядом на лавке сидел мальчишка с портфелем.

— Тётенька, а вы чего смеётесь?

— Просто вспомнила, что была другой, — сказала она, не глядя. — Совсем другой.

— А вы теперь какая?

— Тихая. Надеюсь.

Она поднялась, прижала книгу к груди и вошла в подъезд. Сегодня она выжила. Завтра — тоже, если не вздумает идти по проспекту.

Кухня встретила её сыростью, жареным луком и треском печки. Ночь в коммуналке была особенно тихой — даже радио кто-то, видно, выключил. Лампа под потолком мигнула и зажглась, освещая облупленные стены и стол с эмалированной миской, где лежала крупа — редкая, добытая с боем. Анна встала у плиты, прижимая руки к телу. От них всё ещё шёл холод.

«Значит, теперь я варю кашу. Без мультиварки. Без рецепта. Без соли — потому что соль прячется в шкафу за тряпками. Великолепно».

Она сняла крышку с алюминиевой кастрюли, залила крупу водой и аккуратно поставила на ближнюю конфорку. Плита потрескивала, как обиженная старуха, и горела неравномерно — пламя гуляло, будто подслушивало разговоры за стенкой.

— Гуще делай, — сказал Иван, не поднимая головы от кружки. — Иначе не наешься.

— Благодарю, — сухо отозвалась Анна. — Я стараюсь.

Он кивнул, будто отметил галочку: «ответила по-советски». За столом сидела Вера, свернув газету в трубочку. Она не смотрела на Анну, но уголком глаза явно следила за каждым её движением.

— Тебя где такому учат? — спросила она вдруг. — Мешать надо по часовой, не как у тебя.

— У нас, в Москве, каша и без круга варится, — выдохнула Анна и тут же поняла, что сказала лишнее.

Вера прищурилась:

— В Москве, значит… А чего к нам?

Анна поставила ложку в стакан и накрыла кастрюлю крышкой.

— Родственники. Умерли. Дом остался. Вот и приехала.

— Родственники в доме с четырьмя комнатами? Повезло, — бросил Иван и отпил глоток. — У нас вот три семьи на два умывальника.

Анна отвернулась к плите. Внутри сжалось. Она вспомнила кухню 2005 года, с сенсорной плитой и блестящими приборами. Там готовить было эстетическим актом, не квестом на выживание. Здесь же…

«Тут каша — как ритуал выживания. Приобщение. Испытание на вписанность. Кто справился — тот свой».

Печь треснула чуть громче, и из угла донеслось шуршание — кто-то шёл по коридору. Соседи. Всегда где-то рядом. Всегда слышат. Заметки она спрятала надёжно, но сердце всё ещё ныло от напряжения.

— А ты, часом, не из тех? — Вера подалась вперёд. — Что по ночам пишут. Или носятся с чемоданами.

— Я по ночам сплю, — отрезала Анна. — Как все нормальные люди.

— Ну-ну, — буркнул Иван, отодвигая кружку. — Только смотри. Тут у нас не Москва.

Каша закипела. Она приподняла крышку и понюхала — пахло терпко, немного дымно, но съедобно. Вмешала ложкой, прищурилась. Консистенция была странной, но главное — не сжечь.

— Ой, давай я, — Вера встала, отложив газету. — Смотрю, руки у тебя нежные, столовые. Такие кашу не мешают, такие её приносят.

Анна отступила. Вера бодро подошла, ухватила кастрюлю и начала мешать с видом боевого повара на передовой.

— Вот так. Видишь? А ты, кстати, сахар есть принесла?

— Нет, — ответила Анна. — Только крупа. Из продуктового. Без талонов много не дают.

— Конечно, не дают. Не свои ведь, — фыркнула Вера. — Своим и без талонов по звонку положат. А тебе пока — каша. Без всего.

Анна молчала. Она смотрела на белёсую массу в кастрюле и ощущала, как вместе с ней перевариваются мысли. Файнберг. Кравцов. Михаил. Артём. Всё это было в ней — не отдельными делами, а слитой болью, тревогой и странной, неуместной решимостью.

«Ты здесь. И завтра ты здесь проснёшься. В этой кухне, где считают, как ты мешаешь кашу. Значит, учись мешать правильно».

Вера выключила плиту, поставила кастрюлю на тряпку. Иван встал, потянулся, взял миску.

— Ладно, ночуйте, юристка. Утром тебя вызовет председатель — говорит, надо побеседовать. Не знаю, о чём.

Анна кивнула:

— Спасибо за предупреждение.

Она разлила кашу по мискам.