Значат ли ее слова то, что все те разы, когда она уходила от меня, она делала это по какой-то причине? Не потому что хотела.

Я помню, как она посмотрела на меня, когда увидела Адель в своем пиджаке. Помню ее слова.

Есть, спать, трахаться, повторить.

Еще помню, как она сонная повела меня в свою постель. Она будто была в бреду, но я не стал сопротивляться. Прилег рядом всего на мгновение, и не смог уйти. Не смог, потому что она вдруг прижалась ко мне всем своим телом. Так доверчиво, словно нашла во мне убежище. Словно я был ей нужен.

– Так значит, ты больше не работаешь в Роше? – вырывает меня голос Эммы из собственных мыслей.

– Нет. – качает головой Дана. – Я больше ничем не могу им помочь. Селин с Клодом будут использовать свои личные средства, чтобы сохранить компанию на плаву. Я даже предложила им сотрудничество с Эден, но оказалось, что он уже работает с кем-то. Другие художники им сейчас вряд ли помогут.

– Не хотел бы я, чтобы дело всей моей жизни пошло ко дну. – качает головой Тристан, и они с Эммой обмениваются понимающими взглядами.

– Жестокий мир бизнеса. – пожимает плечами подруга.

– Они выдвинули обвинения против Эвы? – вдруг спрашиваю я.

– Да, но Клод старается убедить Селин не делать этого. У них недостаточно доказательств. Да и лишний шум только навредит. Аврора Мерсье их уничтожит. Когда эта дамочка появилась в офисе спустя два дня, никто не дышал. Она подготовила встречный иск и обвинила Роше в клевете.

Не знаю, почему, но на моих губах появляется улыбка. Не ухмылка, но близко. Я рад, что у Эвы есть кто-то, кто готов порвать за нее. Буквально. Эва называет ее нежно Рори. Но эта женщина не Рори. Она Аврора, мать ее, Мерсье.

– Что именно сказал тебе Клод? – вдруг спрашивает меня Эмма, разглядывая уже пожелтевшие синяки на моем лице.

Если она этого не делала, тогда почему ты дал ей уйти? Неужели ты настолько эгоистичен, что готов послать ее, лишь бы избежать трудностей? Тебе плевать на всех, кроме себя.

Вот, что он сказал мне. И это было так лицемерно, что я не смог сдержаться.

– Не важно. – отмахиваюсь делаю глоток вина. – Уже не важно.

Все трое переглядываются. Для полного комплекта тут только Рафаэля не хватает. В отличие от этих троих, он бы не сдал сдерживаться. Он бы вывалил на меня все, что обо мне думает. Только за это он мне и нравится. Он честный. По-настоящему честный.

– Ну ладно. – Дана прочищает горло. – Время для подарка.

Подорвавшись на ноги, она заходит за бар и что-то оттуда достает. Картину размером с половину своего тела. Медленно встаю и наблюдаю за тем, как подруга осторожно несет ко мне полотно. Аккуратно, стараясь не касаться изображения, она разворачивает его ко мне.

Я застываю.

– Ты… – вырывается из меня.

– Видела, как ты разглядывал эту картину на следующий день после выставки? Да. – улыбается Дана, держа в руках картину Эден. – Сотрудница сказала, что после выставки ты стал в галерее постоянным посетителем. Это подарок от нас троих.

Дана выбрала единственную картину, на которой не изображен портрет. Это полотно отличается от всех остальных. Оно называется «Икар, если бы он был женщиной, а солнце мужчиной».

Обнаженная израненная женщина с черными, как уголь, волосами сидит на голой земле. Ее крылья обуглены, изуродованы, но она продолжает тянуться к солнцу. Она смотрит только на него. Видит только его.

Я долго смотрел на эту картину. Часами. Я видел в ней свою мать. Видел ее и не мог оторвать глаз. Остальные портреты взирали меня со своих мест своими осуждающими взглядами. Я понял, что так и было задумано. Если сидеть на пуфе напротив этой самой картины, ты окажешься в центре, в окружении других портретов, которые будут как будто бы смотреть на тебя. Именно на тебя. Потому что ты, как и все эти уродливые люди, игнорируешь страдания женщины. Просто смотришь на нее и ничего не делаешь. Они уродливы, потому что ничего не сделали, а ты становишься таким же уродливым потому что просто смотришь.

– Интересный факт. – добавляет Дана и переворачивает полотно, протягивая мне. – Эден дал картине еще одно название.

Беру в руки холст и читаю одно короткое слова в самом нижнем углу на обратной стороне.

Мама.

– С днем рождения, Элиот. – тихо добавляет Дана.

Чувствую, как Эмма появляется рядом и целует меня в щеку. Все плывет перед глазами. Коротко киваю, сглатывая. Осторожно ставлю картину на пол рядом со столом, и не поднимая головы, выхожу на улицу.

Хватаю ртом влажный октябрьский воздух. Запрокидываю голову к небу и моргаю. Часто. В последний раз я чувствовал себя так дерьмого в своей день рождения много лет назад. Там, на школьной крыше.

Смотрю на мокрую улицу. Теплый свет фонарей отражается в лужах. Почти красиво. Почти. Сам город…я больше не могу здесь находиться. Эти люди, воздух – все вдруг становится неприятным, отталкивающим.

Я хочу уехать.

Я не хочу быть здесь.

– Невежливо уходить, не попрощавшись. – раздается голос Эммы рядом.

Она укутывается в теплую шаль и встает рядом со мной на пустой террасе.

– Не хочу портить вам ужин своим дерьмовым настроением. – улыбаюсь я.

– Это вообще-то твой ужин.

Эм достает сигарету и предлагает пачку мне.

– Ты же знаешь, что я не курю.

– Но это не значит, что не хочешь.

Отрицательно качаю головой и возвращаю взгляд к дороге. Огонек вспыхивает в темноте, а следом в нос ударяет запах табака.

– Как думаешь, почему ты больше не можешь снимать?

– Если бы знал, то уже решил бы эту проблему.

– Насколько я знаю, у творческих людей все связано с эмоциями. Может, дело в этом?

Отлично, теперь она клонит к моей эмоциональной импотенции. Просто блеск.

– Сколько тебя знаю, – выдыхает дым. – Ты каждый день проживал, как последний. Думаю, успех толкал тебя вперед. Ты усердно работал, чтобы стать тем, кем сейчас являешься. Но придя в эту точку, ты почему-то перестал снимать.

Я не перестал снимать. Просто больше не могу снимать за деньги. Не могу снимать коммерцию. Я понял это после съемки Адель. Понял, когда проявил все те снимки Уоллис.

– Считаешь, стоит сменить профессию? Найти новую цель?

– Нет. – стряхивает пепел. – Считаю, что все это время ты убегал, забывался и жил разовыми эмоциями. И они изжили себя. Пришло время по-настоящему двигаться дальше, но ты не знаешь как. Ты боишься.

Из горла вырывается непроизвольный смех. Она говорит