в мою мечту, - наверное именно это самое отвратительное в моём ремесле, и без того жестоком и кровавом. Но как будто этого мало судьба всякий раз подбрасывает мне гадость похуже, вот как сейчас. Рядом с «куколкой» биомашина положила стрелковый взвод почти полностью, солдат просто изрешетило, форма их пропиталась кровью, и несмотря на проливной дождь, ползли мы с Адамом по кровавой грязи, оставляющей тёмно-багровые разводы на одежде.

Наконец, мы подползли-таки к «куколке». Четырёхствольное орудие – каждый ствол восемьдесят миллиметров, но снаряды не обычные, реактивные. Такие пушки поставляли нам в самом конце войны – из них любо-дорого жечь танки, да и биомашины вроде «Слейдвара» тоже. Вот только защиты расчёта почти никакой, и каждая схватка превращается в игру со смертью, даже у «колотушки» больше шансов пережить встречу с вражеской машиной, если промахнулся с первого выстрела.

Заряжать пришлось мне, Оцелотти с одной рукой провозился бы до утра. Он и так помогал мне как мог, и мы барахтались в кровавой грязи среди трупов. Подняться, чтобы нормально зарядить орудие, я не мог – слишком велик риск, что топчущийся в пяти метрах «Слейдвар» заметит, и пройдётся по нам с Адамом длинной очередью или разнесёт нас вместе с «куколкой» из авиапушки, перемешав наши останки с грязью и трупами тех, кому не повезло раньше. Сколько провозился, не знаю, но «Слейдвар», всё равно, и не думал менять позицию, продолжая топтаться почти на одном месте. Он вообще вёл себя, как хищник, застигнутый врагами, огрызался, отбивался, но не пытался менять позицию, что удивительно. Не совсем же дикарь в его кабине сидит.

Наводил, само собой, Оцелотти. Даже с одной рукой он справился с этим легко – стрелять из всех видов вооружения без промаха, это у него в крови. Мы обошлись без команд, лишь прямо перед тем, как открыть огонь, Адам по привычке выкрикнул: «Выстрел!», а после разверзся ад.

С пяти метров не промахнулся бы кто угодно, а уж Оцелотти сумел попасть ровно туда, куда хотел. Это немыслимо, но он положил все четыре снаряда идеально точно – они одновременно расцвели на броне «Слейдвара» огненными цветками, скрыв его на несколько секунд завесой пламени.

Мы с Адамом вжались в грязь, мгновенно схватившуюся коркой от жара, несмотря на дождь. Небольшой щиток принял на себя ударную волну, прикрыв нас, но и так спину прожарило, прямо как огнемётом.

Приподнялись одновременно, выглядывая из-за станка орудия, что там случилось с врагом. Если «Слейдвар» каким-то чудом пережил четыре попадания, мы – покойники, бежать бесполезно. Но нет, чуда, к счастью для нас, не произошло, биомашина, от которой остались ноги и едва ли половина корпуса, сотрясалась от вторичных взрывов. Детонировали боеприпасы к авиапушке, их явно прилично осталось, потому что стрелял из неё «Слейдвар» довольно редко.

Подождав, когда стихнут взрывы вторичной детонации, мы с Оцелотти поднялись на ноги. Я первым делом глянул на последнюю биомашину. Она горела. Все торчавшие из корпуса охладители были сбиты – от штырей осталось не больше пары дюймов, однако стрелять «Слейдвар» не перестал, и от этого загорелся. Жаркое пламя пожирало уцелевшую после попадания ракеты половину, «Слейдвар» надрывался, буквально исходя криком невероятной боли и безумия. Что сейчас творилось с его пилотом, я и подумать боялся. Никогда не тянуло заглянуть в пучину чужого психоза. Биомашину добивали длинными очередями из крупнокалиберных пулемётов, но уже скорее из жалости, и чтобы самим не слушать эти дикие крики.

Я отвернулся от этой картины избиения. Бой окончен – начинается логистика, и мне первым делом нужна связь. Когда мы добрались до резервной позиции радиста, с последним «Слейдваром», наконец, было покончено, крики оборвались, сменившись предсмертным, совсем человеческим, стоном. От этого мне стало как-то совсем не по себе, и я постарался подавить это чувство как можно скорее.

- Общий канал, - присев рядом с радистом, начал командовать я, - первый сигнал: «Слушать всем!», повтор трижды, после даёшь трубку мне.

Радист чётко выполнил инструкции, а после передал мне эбонитовую трубку.

- Слушать всем, - повторил я для верности. – Трофейным командам вычистить все склады, забрать оттуда всё оружие, боеприпасы, медикаменты, - всё, что привёз сюда Циглер. Берите всё и грузите в грузовики. На работу час. Останки биомашин собрать и погрузить вместе с трофеями, в первую очередь грузить именно их, трофеи – во вторую. На работу час, - повторил я, - после этого отходим на базу, и до конца суток покидаем город. Стрелковым взводам, пулемётным командами и расчётам орудий – прикрывать трофейщиков. После их ухода, выходим отсюда группами от десяти до пятнадцати человек и своим ходом движемся в базе. Орудия грузить на передки, при вступлении в огневой конфликт с противником, приказываю бросить их и уходить.

Плевать на пушки – их всегда можно достать, это Афра, здесь продаётся всё. А вот людей я потерял слишком много, непростительно много, и очень надеюсь, что всё это было не зря.

Вернув радисту трубку, я сел прямо в грязь – форму уже ничего не спасёт – и провёл рукой по лицу. Глупый жест, ведь через мгновение лицо снова залило дождём. Оцелотти пристроился рядом, пытаясь одной рукой надеть мокрый плащ. Я кое-как помог ему, и мы сидели под отвратительно тёплым дождём, промокшие до нитки, грязные, словно месяц в траншее просидели, и уставшие так, что пальцем шевельнуть не было сил.

Я искренне сочувствовал парням, который сейчас таскают по грязи и забрасывают в кузовы подогнанных заранее грузовиков куски брони, оружия и тел «Слейдваров» - грязная работёнка, похуже даже чем обычно достаётся трофейщикам. Но война в первую очередь это логистика, и когда надо приходится вытаскивать из мёртвых пальцев винтовки и пистолет-пулемёты, рыться в подсумках покойников с оторванными руками-ногами, ворочать трупы, чтобы понять, что из амуниции ещё сгодится, а что можно оставить на поживу мародёрам, которые скоро пожалуют. Мы – наёмники и за нами не стоит государство, а потому частенько приходится экономить на всём и брать всё, что есть, чтобы снова пустить в дело.

Сегодня мы сорвали планы врага, но нужно двигаться дальше, как бы тяжко ни было, как бы не хотелось лечь прямо в тёплую грязь и заснуть, проспать часов двенадцать, чтобы позабылся весь ужас недавнего боя. Но я заставил себя подняться на ноги и протянул руку Адаму. Командир может быть каким угодно – жестоким, беспощадным, кровожадным ублюдком, но он не имеет права позволить себе одного – слабости. Командир всегда должен быть