несвойственным ей голосом, отводя от мужа взгляд, не имеющий ничего общего с ее презрительным взглядом прошлых лет.

Они поднялись по лестнице на третий этаж, откуда семья Липан так и не перебралась после своего переезда в Бухарест.

Прощались в немногих холодных словах. Елена Липан поинтересовалась, подыскали ли они для себя просторный дом и как отправили мебель.

Она подозревала что-то скрытое за их объяснениями, быть может, что-то близкое к истине. Волосы ее совсем побелели. Руки, изуродованные грубой работой, дрожали, одежда висела мешком на исхудалом теле.

— Конст у себя в кабинете… Позвать его или вы к нему зайдете?.. Он теперь сидит там по целым дням взаперти.

— Мы сами пойдем! — решил Гуцэ Мереуцэ, и Ана подчинилась.

Константин Липан поднялся со стула, нашаривая на столе очки для дали, чтобы сменить ими очки для чтения.

— Значит, едете, — сказал он усталым голосом. — Так лучше, дети! Этот Бухарест все в нас убивает… все в нас убивает, — повторил он, усвоив за последнее время привычку повторять концы фраз. — Я надеюсь, что у тебя нет ничего серьезного, Анни… ничего серьезного, Анни…

— Нет, папа! — ответил за нее Гуцэ Мереуцэ. — Но мы решили, что будет осмотрительнее вовремя послушаться совета врачей.

— У меня нет ничего серьезного, папа, — повторила Ана.

— Я, как выйду на пенсию, тоже думаю уехать отсюда, — объявил Константин Липан. — Уехать отсюда… Тогда кончит и Сабина… кончит и Сабина.

— До свидания, папа.

— До свидания, дети… пишите мне, дети… Пишите Елене, дети. Елена совсем одинока… совсем одинока, дети…

И, оставшись один в кабинете, он снова сменил очки для дали на очки для чтения.

С той поры, как Джикэ Елефтереску стал председателем совета министров, он предлагал Липану целый ряд постов и почестей в благодарность за услугу, оказанную при прекращении дела Иордана Хаджи-Иордана. Константин Липан отказался. Три месяца тому назад он попросил длительный отпуск, ушел с поста генерального прокурора и остался на своем старом месте советника высшего апелляционного суда, ожидая срока выхода на пенсию. Засев в своем кабинете, он составлял проект судебных реформ, который после его смерти найдут в ящике письменного стола. Он спас Костю; но Костя не знал — какой ценой. Костя продолжал выступать на подпольных собраниях и подписывать воззвания, содержание которых становилось известным полиции еще до их напечатания. Но, судя по той информации, которую сигуранца регулярно и негласно передавала Константину Липану, тот все более склонялся к мысли, что все это не является лишь бесплодной агитацией. Где-то в глубинах возникало серьезное движение. Существовали люди, которые терпеливо готовили иные перевороты. И странно! Константин Липан теперь радовался, что его сын сближается с этими людьми. Может быть, тот мир — их мир будет лучше, справедливее, чем тот, который он, Липан, защищал и который отплатил ему такими горестями… такими горестями, — мысленно повторил он последние слова со своей новой, старческой, печальной манией.

— Я пойду к Сабине. Посмотрю свою старую комнату, — сказала Ана и посмотрела на Гуцэ, словно просила разрешения на это безобидное желание.

Сабина одевалась.

Ана подумала, что сестра стала красивее ее, особенно теперь, такая загорелая после месяца, проведенного на море, под солнцем.

— Как мило в твоей комнате, Сабина! — удивилась Ана. — Я ведь не была здесь два года…

Только теперь она отдала себе отчет, как редко она сюда заходила, какой стала чужой…

— Да это все пустяки… Здесь подушка, там — эстамп, — объясняла Сабина… — Несколько цветков. Как ты сама видишь, что больше trompe l’œil[79]. Как и это платье, уже дважды переделанное. Скажи, разве оно мне не идет? Можно поверить, что оно вторично переделано?

Сабина покрутилась, и голубое платье раздулось, как венчик. Она была одного роста с Аной, но казалась выше, потому что линии фигуры были изящней, а талия тоньше. Остановив пируэт, она посмотрела в застывшее лицо Аны, в ее затуманившиеся глаза.

— Анни! — Сабина обняла ее за шею и заставила сесть. — Анни, что с тобой? Ты уезжаешь не потому, что ты больна. Здесь что-то хуже.

— Откуда ты взяла, Сабина? — вяло запротестовала Ана. — Мне сказали доктора… Жорж пожертвовал собой. Признаюсь, меня стала утомлять эта бухарестская жизнь.

«Как мы с ней чужды друг другу, — думала Сабина. — Она не может сказать мне, что с ней на самом деле происходит. А я через три дня, вероятно, забуду, даже если б она мне и сказала».

Так она думала — и из неведомого, где решаются судьбы, не донеслось до нее никакого предчувствия, что через три дня для нее уже не будет никаких воспоминаний, никакого забвения.

— Ты не хочешь сказать мне, Анни? Может быть, ты думаешь, что у меня в голове все еще проделки и шалости, как в те времена, когда твоя озорная сестренка рылась в твоих баночках с кремом и портила твой пульверизатор? Анни, ты видишь, как мы обе изменились?.. Теперь, пораздумав, я вижу, что и я виновата в нашем отчуждении друг от друга. Я всегда испытывала злое, глупое удовольствие, дразня тебя. А ты заходила к нам, как чужой человек, с визитом… Теперь бесполезно устанавливать, кто из нас в чем виноват… Я только хочу сказать тебе, Анни: когда уедешь в тот город, помни, что у тебя здесь осталась сестра. Не такая озорная, какой казалась раньше. Я не знаю, почему на самом деле ты уезжаешь. Не знаю, что тебя там ждет… Но я хочу, чтоб ты помнила, Анни, что можешь найти во мне больше, чем сестру, — это я неверно сказала: друга! Я это понимаю лучше, чем ты думаешь, потому что моя единственная подруга, Виорика Хаджи-Иордан, тоже уезжает через несколько дней. Я остаюсь одна, только с папой, мамой и Неллу; это значит — никого, пустота… Как раз к Виорике я сейчас и собираюсь. Мы выйдем вместе…

Ана слушала, но ни один мускул, ни один нерв