разрешение государства, а сейчас у власти молодой король, и я не уверен, что он одобрит подобную затею. Кроме того, насколько я помню слова Инанны, доступ в комнату, где она находится, требует ключа, который теперь принадлежит Британскому музею, и кто знает, какие административные сложности повлечет за собой просьба забрать эту реликвию из архива музея и увезти в чужую страну. Но больше всего…

Глишич замолчал на мгновение, думая о том, что сказать дальше, и посмотрел Жанне в глаза.

– Больше всего меня терзают сомнения, стоит ли вообще этим заниматься. Инанна сказала Хашуру, что проснется, когда человечество достигнет знания, как покинуть Землю и отправиться в бесконечные просторы космоса. Наш век принес много блестящих и удивительных изобретений, но я не думаю, что момент, о котором она говорила, близок. А если мы пробудим ее раньше времени… если она узнает, что случилось с ее протеже и возлюбленным с шумерских времен…

Заканчивать предложение не пришлось, Жанна поняла, что он имел в виду.

– Ну, – сказала она мгновение спустя, – если ты передумаешь, то всегда можешь найти меня на раскопках в Египте или Персии или на какой-нибудь скучной лекции о мумиях. Если однажды ты решишь, что было бы неплохо прогуляться возле вашей горы-пирамиды без, как ты сказал… ковыряния… в вещах, к которым лучше не прикасаться, то просто позови меня.

Локомотив издал длинный гудок. Жанна заметила внезапное, почти отчаянное желание в глазах писателя, поэтому ловко открыла зонтик и повернула его так, чтобы он заслонил их от чужих взглядов. После секундного колебания Глишич обнял ее за талию свободной рукой, притянул к себе и поцеловал в полуоткрытые губы.

– Я верю, что мы все-таки встретимся снова, – прошептала она, отдышавшись. – Не позволяй мне ждать слишком долго!

Когда она снова закрыла зонтик и отступила, подошли остальные провожающие, чтобы еще раз пожелать хорошего пути. После объятий и крепких рукопожатий Миятович и Глишич поднялись в вагон. Писатель ухватился за поручень, прежде чем кондуктор успел закрыть дверь, высунулся наружу и крикнул Аберлину:

– Фредерик, вы получили ящик сливовицы из сербского посольства?

– Да, Глишич, он приехал! Почему вы спрашиваете?

– Пожалуйста, не забудьте передать одну бутылку Джиму Лорду – от меня. Я возмещу вам это!

Аберлин улыбнулся и кивнул. Локомотив еще раз загудел, и состав поезда окутало облако пара. Люди, оставшиеся на платформе, махали руками, прощаясь с пассажирами, выглянувшими из открытых окон вагонов.

Миятович был необычайно замкнут и молчалив.

Оставив ручную кладь в купе, сербы пошли к вагону-ресторану и сели за стол, пусть стюард и сказал, что обед подадут только через час. Глишич задумчиво уставился в окно, наблюдая за проплывающими мимо пригородами Лондона, и удивился, когда дипломат залез во внутренний карман пиджака и достал фляжку.

– Хочешь глоток, Милован? Домашняя. Мне удалось немного взять из припасов посольства.

Писатель покачал головой, прищурился и уставился на друга.

– Что с тобой, Чедомиль? Обычно ты не такой мрачный. Мне кажется, сегодня утром ты расстроился не меньше, чем добрая миссис Рэтклиф, когда мы с ней прощались. Неужели тебя так беспокоит отъезд из Британии?

Миятович покачал головой, сделал большой глоток напитка, закрыл глаза и вздохнул, не обращая внимания на полуукоризненный взгляд бармена, который медленно готовил бутылки и стаканы к подаче.

– Нет. Я присоединюсь к Милану в Вене и уже договорился с Элоди, что мы встретимся там. Я с нетерпением жду перемен. Последние недели были действительно… утомительными.

– Прости, я не удосужился спросить тебя: как тебе удалось выбраться из толпы той ночью в Ричмонде? Я не видел тебя, когда начался переполох.

– Я… признаюсь, что повел себя как настоящий трус. Незадолго до начала речи Ле Гранда я смешался с толпой и направился к пирсу, сел на первую попавшуюся баржу и вернулся в Вестминстер. Я боялся, Милован. Не за себя, а за успех нашей общей борьбы. Не знаю, поймешь ли ты. У меня не хватило смелости стоять в тени и наблюдать за насилием, которое должно было произойти… с большой перспективой того, что мои друзья закончат ужасным образом на моих глазах. Но это не оправдание. Мне стыдно за свою трусость.

– Поэтому ты весь день такой смурной? – Глишич похлопал друга по руке. – Ты не сделал ничего плохого. План не предусматривал твоего участия в основной заварушке. Но твое присутствие и влияние стали залогом нашего успеха с момента моего приезда в Лондон. Не позволяй смущению утопить тебя. Выше голову! Мы закончили работу, ты спешишь на встречу с любимой женой. Я не привык видеть, как ты вешаешь нос.

Дипломат помолчал несколько мгновений, в вагоне был слышен только стук колес и скрип тряпки бармена по краям бокалов, которые он натирал и выстраивал перед собой. Миятович вздохнул и посмотрел Глишичу в глаза.

– Мое настроение связано с другим, Милован. Я не хотел рассказывать об этом раньше, чтобы не портить и без того тяжелое расставание с нашей маленькой компанией. Но теперь у меня больше нет причин откладывать.

На глазах у изумленного писателя Миятович вытащил из кармана аккуратно сложенный конверт и положил на стол.

– Это письмо адресовано тебе. Оно прибыло неделю назад из Белграда. Согласно протоколу, все письма, поступающие по государственной почте, в посольстве вскрывают и проверяют. Вот почему мне пришлось прочитать содержание… И есть очень веские причины, почему я не рассказал тебе о нем сразу, учитывая состояние твоего здоровья на тот момент.

Глишич посмотрел на конверт, затем на Миятовича и быстрым движением взял послание.

– Ради бога, хватит вступлений, Чедомиль, – укоризненно пробормотал он и развернул бумагу.

Это было письмо от Танасии Миленковича с датой отправления 21 марта. Глишич уставился на него, нахмурился, протер глаза и начал читать.

«Мой дорогой друг,

Надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии и что ты приближаешься к завершению важного государственного дела, ради которого находишься за границей. Я бы не отвлекал тебя от этой задачи, если бы не произошло кое-что чрезвычайно важное. Ты хорошо узнал меня за годы дружбы и помнишь, что я не реагирую поспешно. То, что я хочу рассказать, невозможно передать простыми словами, поэтому я не буду их подбирать: Сава Саванович жив и здоров, так же, как ты или я, и в этот момент он находится в бегах.

Знаю, что это известие прозвучит как гром среди ясного неба, но поверь мне, это правда, в которую и мне поначалу было трудно поверить. Савановича не казнили и не похоронили в безымянной могиле, как мне сообщили, его содержали