которого никогда не было, сжимается, взрывается болью, будто рвёт меня изнутри. Второй удар ещё сильнее, будто каждая клетка рвётся на части. Я падаю на колени, дыхание сбивается на стоны. Не понимаю, как это возможно, но сердце бьётся — мощно, неотвратимо.

Я поднимаю голову — все вокруг будто завалено тенями, лица размыты. Сердце гремит в груди, с каждым ударом все больнее, громче, будто разрывает не только меня, но и этот мир.

— Каин… — шепчу, но никто не слышит. Я снова кручу головой, выхватываю силуэты и не могу найти.

Нет… Нет, нет, нет…

Чувствую, как волна моей собственной боли растекается по полю — не просто боль, не просто страх, а такая тоска, что она ломает хребет, вырывает голос. Тоска, которая пронзает меня до костей — отравляет всё поле. Воины замирают, кто-то отшатывается назад, кто-то падает на колени, зажимает руками грудь. Эриды мечутся, кричат, кто-то падает замертво — в глазах кровь. Воины Териона сгибаются пополам, задыхаются, валятся в грязь, кто-то вырывает клоки волос, пытается закрыть уши, но шум моей боли не уходит. Веларронцы, свои и чужие, все кто находится рядом, валятся на землю один за другим.

Я не могу ничего остановить. Сердце, это чужое, ненужное сердце, бьётся все сильнее, каждый его удар отзывается в каждом теле вокруг.

Наконец вижу Каина. Он идёт ко мне, но его движения замедляются, будто его держат цепи. Кровь стекает по лицу, из глаз, из уголков рта, но он все равно идёт, спотыкается, но не сдается. На мгновение наши взгляды встречаются и в нём, сквозь боль, сквозь страх и отчаяние, все ещё светится то, что держало меня живой все эти месяцы.

Он падает на колени передо мной, руки трясутся, губы шепчут моё имя.

— Нет… — я пытаюсь выдохнуть, но воздуха не хватает. — Нет, Каин… не ты, только не ты…

Он тянет ко мне руку, пальцы скользят по моему запястью, глаза уже стеклянные, кровь капает на мою ладонь.

— Ты говорила… — он пытается ухватить дыхание, будто ищет остатки сил, — если… если я дочитаю тебя до конца… конец мне не понравится.

Он чуть смеется, этот смех срывается хрипом, кровь выступает на губах. Он все равно не отводит взгляда, смотрит, будто в последний раз.

— Мне плевать… — едва слышно, губы едва двигаются. — Ты стоишь каждой главы… Селина, слышишь? Каждой.

Его рука медленно соскальзывает с моей.

Я остаюсь одна посреди этого поля, среди мертвых, среди того, что сделала своим сердцем, своим проклятием. Теперь, когда оно бьётся, я понимаю: боль — не делает тебя сильнее.

Боль — это то, что убивает все вокруг.

Тишина такая, будто сам воздух сжался, остался только гул в ушах, только сердце, что все ещё не хочет замолчать. Снег медленно падает на лица, на тела, на мои руки — застывает на коже, не тает. Белые хлопья ложатся поверх грязи, закрывают раны, будто хотят стереть следы того, что произошло здесь, сделать вид, что ничего не было.

Ветер сдувает мне на лицо замерзшие пряди волос — я не двигаюсь, только держу Каина, его голова лежит у меня на коленях. Провожу ладонью по его волосам, счищаю грязь, кровь, и не могу остановить это движение. Пальцы осторожно касаются виска, щеки, губ. Все, что хотела сказать — не успела. Все, что могла бы сделать, сделала слишком поздно.

Я медленно наклоняюсь ниже, ловлю его лицо в ладонях. Кожа его холодеет под моими пальцами, я стираю с его капли снега, размазываю грязь и кровь, не думая о том, что ничего уже не изменить.

Не могу плакать — не умею, никогда не умела. Но вдруг чувствую, как что-то собирается в уголке глаза, долго-долго, как ржавый кусок льда.

Слеза. Настоящая. Она медленно скатывается по щеке и падает прямо на окровавленные губы короля.

Эпилог

За окном приближается рассвет. В доме тихо, как всегда. Только ветер касается стен, и печь, оставленная с вечера, ещё держит теплое дыхание углей. Запах дерева — сухого и чуть горького — смешивается с холодом, что тянется с порога.

Серые тени лежат на полу, не торопятся уходить. Я двигаюсь медленно, будто боюсь разбудить эту тишину. На кухне стол уже готов, осталось только поправить скатерть, чтобы складка шла ровно по центру. Переставляю тарелку чуть ближе к краю, поворачиваю кружку, чтобы ручка смотрела в нужную сторону.

Нарезаю хлеб тоньше, чем обычно. Он крошится под пальцами, но я не тороплюсь. Кладу ломти рядом, чуть сдвигаю соль, чтобы было на одинаковом расстоянии от обеих тарелок. Сегодня ставлю ещё одну маленькую миску с медом. Не помню, чтобы раньше так делала, но кажется правильным.

Сажусь, складываю руки на коленях. Жду.

Шаги на крыльце — медленные, чуть тяжелее, чем в прошлый раз. Скрип досок под весом, короткая пауза у двери. Сердце бьётся ровно, будто знает этот ритм наизусть.

Дверь открывается. Он стоит на пороге. Такой, каким я помню, когда в его взгляде не было усталости и боли. Волосы чуть растрепаны, щеки румяные от утреннего холода. Я смотрю на него, не двигаясь, будто боюсь спугнуть этот миг.

— Ты рано сегодня, — говорю я, и сама удивляюсь, как легко это звучит.

— Хотел успеть к тебе до рассвета, — отвечает он, закрывая дверь. Сбрасывает плащ на спинку стула, и мне нравится, как просто он это делает, будто нет ничего важнее, чем оказаться здесь.

Он подходит ближе, я чувствую запах свежего воздуха на его одежде. Ладонь тянется к моему лицу — он касается щеки, как будто проверяет, не сон ли я.

— Ты не спала, — его голос чуть тише, чем обычно, большой палец скользит по скуле. Холодно, но в этом прикосновении — больше тепла, чем я когда-либо умела принять.

— Не хотелось. Иногда мне кажется, если засну — все исчезнет. Здесь, пока я не сплю, ты всегда приходишь.

Он садится рядом, стул скрипит, дыхание его становится ближе. Я чувствую, как он смотрит на меня — спокойно, терпеливо, будто у нас впереди вся жизнь, хотя знаю: здесь времени нет.

— Я всегда буду возвращаться, — говорит он, не отпуская мою ладонь. — Пока ты ждешь. Пока я могу тебя найти.

Я накрываю его руку своей, чуть сильнее, чем нужно. Больше не надо делать вид, что мне все равно. Не надо быть эридой, которая