– не только собственных, но и сограждан. Личное богатство направлял на развитие прекрасного и полезного для общества: в этом заключалась его высшая цель. Всегда следовал примеру отца, Пьеро, и деда Козимо – одного из первых меценатов Опера-дель-Дуомо, благодаря которому был вознесен величественный купол Санта-Мария дель Фьоре, того, кто созвал епископальный собор, заложивший основы будущего воссоединения христианской и греческой церквей.

Но почему этим возвышенным устремлениям неизбежно сопутствуют мятежи и заговоры? Почему всякий раз, стоило Лоренцо приступить к созиданию, другие стремились разрушить его замысел?

Он вдохнул аромат лаванды и глицинии, позволив себе на несколько секунд раствориться в окружающей красоте. Но этого оказалось мало. Спустился по ступеням в сад, надеясь, что прогулка ненадолго избавит его от мыслей – от этой своры безжалостных псов, что терзали разум и лишали сна.

Лоренцо казалось, что он всегда придерживался ясной и четкой линии, но теперь закрались сомнения. Да и мыслимо ли всем угодить?

Флоренция любила его – в этом он не сомневался.

И он любил Флоренцию.

Всем своим существом.

Но почему тогда ускользала любовь самых близких? Да, он сам их оттолкнул – пожалуй, желая защитить. Но так ли обстоят дела? Или это всего лишь красивая выдумка – ложь в утешение и оправдание своих поступков?

Так не хватало Леонардо.

Так сильно скучал по Лукреции.

И не было избавления от этих мук.

Клариче разглядывала себя в зеркале.

Перед ней сидела женщина с длинными огненными волосами. Зеленые глаза, некогда живые, теперь потускнели – будто их затянула серая пелена.

Лицо осунулось, черты заострились. Аппетит пропал совсем. И хотя мысль умереть с голоду ей претила, интерес к жизни исчезал день за днем.

Затворничество стало формой существования.

Оказавшись на самой нижней ступени семейной иерархии, она сама оттолкнула Лоренцо – и муж в последнее время перестал ее навещать. Единственным утешением оставались молитвы и книги.

Каким далеким теперь казался тот спор о Лукреции. Клариче знала – они не перестали видеться. Все заверения мужа оказались пустыми – он не питал к ней ни капли любви. Даже когда он клялся, что порвет с любовницей, в его голосе звучала такая фальшь, как будто речь шла о досадном недоразумении, от которого легко отмахнуться.

Именно равнодушие, спрятанное за красивыми словами, глубоко задело Клариче.

С того момента – и навсегда.

Она всматривалась в глубокие фиолетовые тени под глазами, придававшие ее лицу унылый, болезненный вид – словно ее разъедала неведомая хворь.

Но она не хворала. Болезнь гнездилась в душе, разрывала ее изнутри и требовала исцеления.

А для починки не находилось ни сил, ни иглы, ни волшебной нити – той, что рождается только в любящем сердце. Воля иссохла, надежда угасла – даже зло, которое Клариче жаждала совершить, оборачивалось против нее самой. И тогда, не видя других явных последствий страданий, кроме исхудалого тела, она решила вырезать метки позора на своей коже.

Не отрывая взгляда от зеркала, Клариче протянула руку к полке. Пальцами нащупала небольшой кинжал с блестящим, острым лезвием. Стилет был великолепен: золотая рукоять, украшенная волчьей головой.

Коснувшись лезвием алебастровой кожи над грудью и глубоко вздохнув, она рассекла плоть до крови. Алая дуга расплылась, рубиновые капли проступили сквозь нежный батист ночной рубашки. Порез оказался достаточно глубоким – рана кровоточила, оставляя красные следы на светлой ткани.

Клариче, как завороженная, смотрела на восхитительное сочетание цветов: рубиновая кровь, сверкающая в свежем разрезе на белой коже. Затем взгляд скользнул по паутине шрамов, опутавших грудь, – будто она видела их впервые.

Но какое это имело значение? Разве кто-нибудь заметит?

Так продолжалось месяцами.

Она скрывала шрамы под черными одеждами с высоким воротником, доходившим до подбородка.

Даже в летний зной.

Прежде – и не раз – Клариче предавалась этому занятию, получая особое удовольствие от боли, которая вновь и вновь напоминала о неспособности угодить мужу и семейству Медичи.

Она поклялась себе не сдаваться.

Никогда.

Не иметь других мужчин.

Не восставать против установленного порядка.

Согласившись на брак с Лоренцо, она исполнила волю отца, мечтавшего о союзе с одним из самых могущественных кланов.

Не хотела разочаровывать его.

Но и доставлять удовольствие Лукреции Торнабуони, а тем более самому Лоренцо не собиралась. Молча терпела, принимая укоры, и обвиняла себя в слабости за то, что не хватало решимости убить мужа. А ведь бывали минуты, когда по-настоящему желала его смерти.

За то, что разрушил ее жизнь.

На мгновение вообразила эту сцену.

Было бы забавно – человека, чьей смерти жаждали многие, нашли бы с перерезанным горлом, а убийцей оказалась бы женщина, которой по статусу полагалось любить и почитать его больше всех!

Дерзкая мысль вызвала улыбку.

Но сколько в ней таилось горечи.

Клариче опустила стилет на серебряный поднос – лезвие, коснувшись металла, издало зловещий звон. Затем достала из шкатулки батистовый платок и осторожно промокнула кровь. Процедура заняла некоторое время – но, странное дело, не вызвала отвращения.

Досада от собственной несостоятельности вонзилась в сердце еще глубже.

Скоро пробьет час вечерни, и она направится в часовню. Почувствует под коленями твердую деревянную скамью – еще один акт умерщвления плоти, совершенный в смирении перед милостью Божьей. И с радостью забудется.

Октябрь 1473

23. Недруги и союзники

Джентиле де Бекки скакал без передышки. Поля, мокрые и блестящие от дождя, и дорога – вязкая, тяжелая от грязи – делали путешествие изнурительным. Но ждать он не мог. Нужно предупредить Лоренцо и Джулиано, которые, укрывшись на вилле в Кареджи, отдыхали после напряженных недель.

Наверняка они рассуждали о лассах и станцах – поэтических формах, столь любимых в их кругу, – вместе с Марсилио Фичино и другими мыслителями неоплатонической Академии.

Но Джентиле должен незамедлительно донести до них дурные вести – над домом Медичи нависла угроза. Власть может пасть под одним ударом.

Не нужно быть искусным интриганом, чтобы понять, что происходит.

Обессиленный, он наконец добрался до виллы. Переведя дух, миновал стражу у ворот и передал коня слугам, чтобы те позаботились о нем – укрыли от непогоды и насыпали щедрое ведро овса.

Войдя, он попросил принять его без промедления – и вскоре предстал перед двумя братьями Медичи. Старший, как всегда, был одет скромно, почти по-спартански, избегая излишеств и модных вычурностей. Джулиано же, напротив, щеголял в великолепном дублете цвета индиго, расшитом серебром и золотом, с отделкой из бархата тончайшей работы.

Увидев друга, Лоренцо обрадовался и обнял Джентиле с искренней теплотой, и то же сделал