Я стараюсь не делать резких движений, когда встаю, снимаю с вешалки пиджак и неторопливо его надеваю, поправляя манжеты. Во мне столько всего бурлит, что хуй вывезешь, если рванет. Но если оценивать, как я себя ощущаю от нуля до десяти, то… примерно как сфокусированная система уничтожения.

В какой момент в голове моей жены созрела идея, что можно убить моего нерожденного ребенка и на эти деньги купить мою вернуть — я в душе не ебу. Но если по факту, вот совсем объективно — я ей столько за воротник не срал.

Блядь.

Поездка в квартиру занимает минут сорок — я специально тяну время, выбирая маршрут по тем редким дорогам, где можно напороться на пробку. Даю себе слегка остыть. Работает так себе, особенно когда на телефон падает сообщение о Надежды — она у матери, решила «немного развеяться, чтобы не сойти с ума в четырех стенах». Проглатываю желание написать ей, что уже все, красавица моя, можно расслабиться и не корчить шекспировскую трагедию, но… ладно, хули там, если уже все равно ничего не изменится.

У меня внутри ничего не ёкает, когда осознаю, что в последний раз открываю дверь этой квартиры своим ключом. На периферии мозга происходит фиксация, что здесь пахнет чем-то дорогим и всегда меня раздражающим — Надежда с упорством носорога долго выбирала именно этот запах, орала на меня, что я просто не понимаю, сколько сил она вкладывает в создание для меня «уютного гнездышка». Сейчас этот запах вызывает у меня приступ тупой ярости, но я жестко запираю ее внутри — слишком я большая туша, чтобы позволять себе такой «сброс адреналина».

В спальне достаю из гардеробной пару чемоданов, большую дорожную сумку.

Мне не нужно много времени, чтобы собрать свою жизнь. Я не собираюсь делить с женой ложки, носки и итальянскую мебель — просто хочу поскорее отсюда свалить. Из гардеробной методично, без единой эмоции, сбрасываю в сумки свои вещи. Костюмы, рубашки, джинсы, белье. Из ящиков сгребаю часы, запонки, мои личные документы.

Следом летит обувь.

По большому счету, это единственное, что мне нужно и единственное, что в этой квартире действительно ощущается моим. Остальное — просто пропитанные ложью и манипуляцией высшего уровня, декорации.

Звук врезающихся друг в друга металлических зубьев молнии, когда одним движением застегиваю сумку, кажется оглушительным в пустой квартире.

Пока утрамбовываю чемодан, занимаю мозг раскручиванием головоломки — мой мозг, наконец-то освобожденный от парализующего чувства вины, начинает заново, с математической точностью, складывать пазлы. От первого звонка водителя — и до того, как тёща смотрела на меня в день возвращения. Как будто было недостаточно просто факта «выкидыша», а нужно было обязательно придавить меня чувством вины. Ну да, как она там сказала? «Мужики ведутся на слабых и обиженных».

Блестяще. Если бы они применили эти таланты в бизнесе, мы бы уже владели половиной страны.

Отношу сумку и чемоданы в прихожую, ставлю у двери.

Затем обратно в гостиную — достаю из внутреннего кармана пиджака распечатанное заявление о разводе, кладу на стеклянный журнальный столик и сверху придавливаю своим тяжелым «Паркером».

Идеальная, блядь, композиция. Натюрморт конца шестилетнего брака.

Щелкает замок входной двери — так и хочется пошутить, что впервые в жизни Надежда не опоздала, и как раз — на свою собственную казнь. Но держу рот плотно закрытым, вместо этого поудобнее усаживаясь на диване. Закидываю ногу на ногу и прикидываю, что диван-то как раз хороший — чуть ли не единственная мебель в доме, которую купил лично я, потому что подходил под мои габариты, а не те странные коротконогие конструкции, на которые даже садиться нельзя было, чтобы не нарушить гармонию диванных подушек. Иногда казалось, что она целыми днями только тем и занимается, что перекладывает их туда-сюда, называя это «уютом для меня», пока я, блядь, сижу на полу, чтобы не разломать эту кукольную мебель.

Где бы я в итоге не осел после этого — я даже пока не представляю, где буду ночевать сегодня — куплю себе туда такой же. Собаку, может, заведу? Кане-корсо или мастифа? Давно хотел. Будет со мной по полям носиться.

Надя вваливается в гостиную, прыгая на одной ноге, пытаясь снять туфлю, прижимая телефон плечом к уху. Меня даже не сразу замечает, зато комната сразу наполняется запахом ее очень ванильных духов.

— …да, мамуль, я уже дома. Вино было просто потрясающее! Я даже расслабилась немного. — Ее звучит звонко и сыто, с легкой хрипотцой. Она смеется как любая здоровая женщина, которая отлично провела время. — Целую, мам.

Сбрасывает вызов, снимает, наконец, туфлю и секунду смотрит на включенную подсветку, осознавая, что вообще-то так быть не должно. Быстро крутанувшись на месте, замирает, уставившись прямо на меня.

Я никак не меняюсь в лице — сижу с тем же каменным ебальником, оставляя ей полную свободу действий.

Она пытается — одергивает декольте платья, проводит ладонью по лицу, пытаясь заменить веселье — скорбной миной. Даже пытается опустить плечи, ссутулиться под гранитной плитой вины. Насквозь вымышленной. Но я все равно наблюдаю и не отсвечиваю — хочу понять, где у нее берега, хотя от этого зрелища у меня внутри все окончательно вымерзает.

— Руслан? — Надежда вздрагивает, прижимая руку к груди. — Господи, ты меня напугал. Ты почему не сказал, что уже… дома?

— А должен был отчитаться? — Слегка наклоняю голову к плечу и стараюсь дышать через раз, потому что запах дорогого красного вина, которым от нее несет, неприятно царапает ноздри.

— Я была у мамы, — пытается стащить с запястья десяток разноцветных браслетов, но они застревают, и Надежда нетерпеливо трясет рукой. — Если бы предупредил, когда будешь, приехала бы пораньше и что-то приготовила. Давай закажем ужин из ресторана? В холодильнике ничего не…

— Сядь, — перебиваю ее на полуслове. Без криков и угроз, но она осекается и затуманенный алкоголем взгляд, проясняясь, начинает тревожно бегать по моему лицу.

— Что-то случилось? На работе проблемы?

Она, наконец, замечет лежащую на столе бумажку.

Пытается тронуть ее, но сама же себя одергивает и вместо этого идет ко мне, пытаясь дотронуться до моего плеча или сесть на руки — я не даю ни того, ни другого. Перехватываю ее руку — не больно, но жестко, как наручником.

Встаю, тесня ее к кожаному креслу напротив. Силой надавливаю на плечи, заставляя опуститься на сиденье.

— Я сказал, сидеть.

— Руслан, ты меня пугаешь… — Надежда начинает хлопать ресницами и покрывается красными пятнами. — Что ты делаешь?

Вместо ответа, достаю из кармана телефон, включаю аудиофайл и поднимаю на