— А можно конкретику без прелюдии? — у меня начинает очень характерно чесаться «жопа» — не в смысле орган, а чуйка, что сейчас на голову упадет какая-то хуйня.

— Короче… — Игорь лезет во внутренний карман куртки. Достает свой смартфон. — Я тут на днях Надежду Валерьевну с ее матерью в клинику возил. На плановый осмотр после… ну, вы знаете.

— И что? — Хмурюсь.

— Старая оперская привычка — «писать». Ну, на всякий случай, а то такого за службу насмотрелся, что без видеорегистратора и диктофона никуда. Особенно когда работаешь на серьезных людей. Простите, что сразу не сказал. Просто…

— Безопасность, я понял. Давай ближе к делу.

— Вот, — нажимает на кнопку воспроизведения аудио и отступает на шаг. — Сами послушайте.

Из динамика доносится шуршание шин по асфальту, приглушенный гул мотора. А затем раздается голос мое тёщи — жесткий, такой-то каркающий. Без этих ее светских интонаций, которыми она даже меня «лечить» пытается.

Голос моей тещи, Тамары Васильевны. Резкий, властный, лишенный привычных светских интонаций.

— …хватит скулить, Надя! Ты уже две недели мне мозг выносишь своим нытьем. Успокойся и держи лицо! Руслан никуда не ушел, он рядом! А ты на тряпку похожа — точно загуляет, потому что на тебя смотреть тошно!

Пауза. Шмыганье носом. Голос Нади. Тонкий, истеричный:

— Мам, а если он узнает? Я спать не могу! Если Руслан узнает — он меня убьет! Он же думает, что это был выкидыш из-за стресса…!

Я на секунду задерживаю дыхание, пальцы на подлокотнике кресла замирают и сжимаются чуть сильнее.

Из динамика доносится жесткий, презрительный смешок Тамары Васильевны.

— Никто ничего не узнает, прекрати истерику!

— Я все равно чувствую себя чудовищем… — Надя на записи всхлипывает, а потом я слышу характерный звук айкоса — в последнее время она с ним не расстается.

— Закрой рот! — рявкает теща. — Или ты хотела испортить себе фигуру ребенком, которого он даже не хотел?! Я на этом свете пожила и мужиков знаю — он бы все равно тебя бросил, может не сразу после родов, но точно не ждал бы еще год. А теперь пусть мучается, посидит на коротком поводке — ему нужно, а то сильно свободный стал, слова ему не скажи! Вытирай сопли, сделай красивое лицо и не забывай страдать — мужики ведутся на слабых и обиженных, твой не исключение, слава богу.

Запись обрывается.

В кабинете повисает какая-то абсолютно вакуумная тишина, которая бывает за секунду до того, как взрывная волна сносит здание под фундамент.

А ведь права тёща — я реально же повелся на слезы, сопли и вид побитой собаки. Где-то глубоко внутри жопная чуйка подсказывала, что происходит какая-то хуйня. Но в такие моменты я всегда тормозился об мысль, что мое желание навесить на Надежду клеймо суки — это просто попытка оправдать собственную измену.

Слушай чуйку, Рус, она тебя никогда не подводила.

Внутри меня не происходит взрыв — все вещи лежат на столе на своих местах, и я даже не испытываю желания зашвырнуть в стену тяжелую хрустальную пепельницу. Просто тяжелый свинец вины, которую я таскал на себе все это время и ответственность за «убитого стрессом» ребенка… превращается в лед. Я это, сука, физически чувствую — как он сковывает внутренности, вымораживая из меня последние остатки тепла.

Я не хотел этого ребенка — я не буду лгать себе даже в этот момент.

Я испытал облегчения о того, что после развода меня с Надеждой больше ничего не будет связывать.

Но я, блядь, никогда не желал ему смерти и не хотел, чтобы это случилось вот так!

И, конечно, отдельно «доставляет», что все это время Надежда с мамашей разыгрывали для меня трагедию и загоняли в моральный капкан. А я как дурак держал ее за руку и даже согласился снова спать с ней в одной постели, чтобы она не чувствовала себя одинокой и ей в голову не лезли «разные страшные мысли».

Мысль о том, каким тупоголовым бараном я выглядел и продолжаю выглядеть в их глазах вонзается в меня как назойливый буравчик.

Я поднимаю глаза на Семенихина — он продолжает стоять на том же месте, не сдвинувшись ни на сантиметр. Но когда наши взгляды пересекаются, начинает переминаться с ноги на ногу. Наверное, даже ему, повидавшему дохуя дерьма в своей жизни, неуютно от выражения, которое в эту минуту застыло на моем лице.

На мою просьбу скинуть мне файл кивает и через минуту присылает аудио-вложение.

— Надеюсь, это больше нигде не всплывет? — Не хочу обижать его подозрениями, но на всякий случай лучше обозначить. У меня после таких финтов ушами от милой женушки теперь надолго образуются проблемы с доверием. Сука, просто… ну вот как?!

— Руслан Викторович, я… — Натыкается на мое все еще вопросительное лицо, и быстро осекается, переходя на профессиональный тон: — Это только для ваших ушей. Я пойду?

— Иди, Игорь. Забудь все, что слышал. И… — Смотрю на плотную бумагу в его руке. — Спасибо.

— Удачи вам, Руслан Викторович.

Когда он выходит, медленно прикрыв за собой дверь, я медленно, не делая резких движений, беру со стола правую папку

Медленно, не делая резких движений, я беру со стола правую папку. Разглядываю, прикидываю. Заявление о разводе достаю и откладываю на край, а остальные договора — рву пополам.

А потом — еще раз. И еще. Плотная стопка бумаги поддается с упрямым хрустом, превращаясь в бесполезный мусор. Бросаю отрывки в корзину под столом и еще пару минут смотрю в пустоту перед собой, вспоминая тот день, когда заёбанный вернулся из Польши и сидел с ней всю ночь, как дурак гладит по голове, слушая, как она громко ревет.

Просто браво, блядь, Надя! Дайте «Оскар» этой богине!

Ну ладно.

После второго гудка отвечает голос моего корпоративного юриста — он деловой, сразу спрашивает, что случилось.

— А случилось вот что, Николай — сейчас ты звонишь в службу безопасности банка и блокируешь все карты, выпущенные на имя Надежды Манасыповой. И дополнительные карты к моим счетам — тоже.

— Понял. Причина?

— Кража, блядь, — цежу сквозь зубы.

Второй звонок — начальнику СБ — ему даю указание аннулировать все ее пропуска, вообще везде. В том числе — членство в конном клубе, которым она так любит повыёбываться. Это просто хуйня, но я знаю, как она больно ударит по ее раздутому эго.

А вот остальное — не хуйня, но конкретно в эту минуту я не испытываю угрызений совести за то, что по-хорошему у нас с ней все-таки не