Странно, но слушать по второму кругу их короткий треп, абсолютно невыносимо. Как кровь из ушей, блядь. Продолжаю изображать из себя гвоздь, даже когда Надежда срывается с места и пытается вырвать у меня телефон.

— Нет! — В ее глазах животный, первобытный ужас. — Это… неправда! Выключи! Это же просто чья-то злая шутка и…

Я легко перехватываю ее руки одной ладонью, сжимая их вместе на уровне ее груди, и толкаю обратно так сильно, что у Надежды клацают зубы.

— Если ты сейчас дернешься, Надь, или издашь хоть один звук, — шепчу, нависая над ней, — клянусь, мое терпение лопнет. Сидеть. И. Слушать.

Она вжимается в спинку кресла, начинает мелко трястись и заливаться слезами.

Осознает, блядь, что это — все. И обвести меня вокруг пальца как зеленого, у нее больше ни хера не получится.

Запись продолжается, вгрызаясь в меня новой порцией яда, а когда заканчивается — я прячу телефон в карман под аккомпанемент мертвой тотальной тишины.

— Рус… — Жена обхватает себя руками и начинает раскачиваться, изображая душевнобольную. Возможно, ей действительно сейчас очень плохо, только причем тут, блядь, я? Впивается в меня умоляющим взглядом. — Руслан, пожалуйста… Дай мне объяснить. Я была в отчаянии! Ты… совсем отдалился! Я не могла, понимаешь?! Я боялась, что однажды ты просто уйдешь и забудешь про меня и… ребенок тебе тоже будет не нужен, и… Я просто хотела сохранить нашу семью, а ты совсем мне не помогал!

Смотрю на нее сверху вниз и не чувствую ничего, кроме брезгливости. Словно передо мной паразит, по странному стечению обстоятельств один в один похожий на мою жену. Без пяти минут — бывшую.

Я не позволяю ей договорить — взмахом руку останавливаю этот словесный понос.

— Заткнись, Надь. Просто заткнись, пока я не забыл, что у меня есть принципы, которые я не нарушаю. Но ты прям выпрашиваешь, веришь?

Она давится собственным всхлипом, прижимая ладони ко рту.

Я отступаю на шаг. Беру со стола лист бумаги и бросаю ей на колени. Следом летит ручка.

— Это заявление о разводе. Мой юрист уже все подготовил. Мы разводимся. Квартира, в которой ты сейчас сидишь, остается тебе. Машина, на которой ты сейчас ездишь, остается тебе. На этом моя благотворительность закончена.

Она сначала непонимающе моргает, глядя то на меня, то на бумагу. Потом ее глаза стремительно расширяются от ужаса.

— Развод…? Ты… ты с ума сошел!

— Я просто… как ты там сказала, а? Отдалился! — Щелкаю пальцами, взглядом прожигая лежащий у нее на коленях листок. — Не испытывай мое терпение. Подписывай.

Надя смотрит на листок, так крепко трет угол бумаги пальцами, будто хочет проверить, нельзя ли его стереть в пыль — и весь этот неприятный разговор тоже.

— Я не подпишу, — бубнит себе под нос. Наверное чувствует, что сейчас на меня лучше не бросаться с кулаками и ором.

По большому счету, все это просто формальности — мне на хуй ее подпись не уперлась. Детей общих у нас нет, а суд… До суда Надежде самой доводить не выгодно.

— Я заблокировал все твои карты, Надь. Пропуска, всякие плюшки. Все. — Вижу, как дергается словно ударило током. Вот так — как дело дошло до бабла, так сразу стало неприятненько. — Если ты была достаточно умной девочкой и откладывала что-то из тех денег, что я давал тебе эти шесть лет — молодец. Хватит на первое время. Если была тупой и спускала все на цацки и тряпки — твоя проблема. Иди работать. Продавай шмотки на барахолке. Мне плевать.

Надя вскакивает. Страх в ней внезапно сменяется базарной, отчаянной яростью.

— Ты не имеешь права!

— Подписываешь заявление сейчас — квартира и машина твои. Услышу еще одно «нет» — и пойдем с тобой в суд. Ты меня знаешь, я так закуситься могу, что ты до конца своих дней будешь оплачивать издержки.

— Я тебя просто… — Ее нижняя шуба дрожит, слезы снова льются по щекам, но на этот раз уже совершенно настоящие, злые — потому что доходит, что на этот раз игры кончились. — Думаешь, все так просто, Руслан? Захотел — и развелся, и никаких проблем?!

— Да, Надь, именно так и думаю — и именно так и сделаю.

— А если я вдруг решу предать историю… огласке? Что тогда, Русланчик? Репутация, знаешь, она такая…

Вроде бы спрашивает — но я вот зуб даю, что такой вариант удержания меня в браке она тоже рассматривала. Хотя вообще не понимаю, что у нее в голове, чтобы вот такое нести на серьезных щах.

— Давно меня домохозяйки скандалами не пугали, — усмехаюсь. — Ну ладно, Надь, хочешь карты на стол? Давай. Ну пошла ты в телевизор или в газету, или к блогерше какой-то ебанутой — не суть. Наплела свою скорбную историю про мужа-арбузера. Допустим, тебе за это даже пряников сочувствующе отсыпят. А теперь давай посмотрим дальше твоих влажных мечтаний, потому что дальше включаются мои адвокаты и начинают рыть. Запись, которую ты только что слышала, будет просто цветочками по сравнению с тем, что всплывет по поводу… ну допустим, правомерности действий твоих сообщников. Мамаша тебе помогала по доброте душевной или кто-то за большие деньги — не суть. Как минимум всплывут всякие там левые анализы, подделка документов, фальсификация диагноза. Знаешь, сколько статей уголовного кодекса здесь светит?

Она снова пытается подняться, но на этот раз меняет амплуа на раскаяние — плачет, пробует прижаться к моей груди. А я почему-то вспоминаю, сколько раз вот так же как дурак на все это велся, гладил, успокаивал, пытался до конца быть нормальным мужиком и хотя бы расстаться с ней по-человечески.

Да, не был я идеальным мужем последние несколько месяцев, но все шесть лет до этого — блядь, был!

И вот просто сука рвет.

Так, что на этот раз беру Надежду за плечи и встряхиваю. Пару раз, пока не замирает и не начинает смотреть на меня с неподдельным ужасом.

Блядь, блядь!

Отступаю и с силой пихаю ладони в карманы брюк. Хотя прямо сейчас хочется вымыть руки с хлоркой.

— Если через месяц ты не придешь в ЗАГС и не подпишешь согласие на развод без единой претензии… Если откроешь рот и попытаешься устроить хайп, попробуешь хоть раз где-то упомянуть мое имя всуе — я тебя уничтожу. А если там еще и твоя мать замешана — а она ведь замешана, Надь! — то прокуратура во все это с такой радостью вцепится, что тебе даже и не снилось. Поедете обе наволочки шить в места не