Лэйд вздохнул.

– Кто вы такой, Дадди?

– Мы уже познакомились, мистер Лайвстоун, помните? Меня зовут Четверг Октябрь…

– Четверг Октябрь Кристиан Второй! – бросил Лэйд, не скрывая досады. – Я помню, чтоб вас! Но…

Дадди улыбнулся.

Его бесхитростные глаза, немного раскосые на полинезийский манер, выглядели мутноватыми, в них не было ни внушительной лазури, как во взгляде Ледбитера, ни холодного блеска, как во взгляде ощетинившегося линзами Блондло, ни животной ярости, как у братьев Боссьер, однако…

«Это глаза человека, многое повидавшего на своем веку, – подумал Лэйд. – Потому-то они такие равнодушные и пустые, похожие на старые вытертые пуговицы. Это не горящий взгляд тигра, это что-то другое…»

– Самое забавное в том, что одна монета и верно пропала, однако никто этого не заметил. Не та, из задачки Бредбедла. Другая. Злосчастный соверен мистера Герни. Но, кажется, я готов проследить его судьбу. Это вы помогли ему пропасть, Дадди. Вы выпачкали его кровью Боссьер и, улучив подходящий момент, отправили за окно.

Дадди кивнул. Буднично, будто речь шла о том, добавлять ли коньяк в пунш.

– Не самый сложный трюк. В этой комнате собралось так много примечательных людей, что на мою долю почти не перепало чужого внимания. Так что все удалось наилучшим образом. Всего лишь вопрос времени.

– Вопрос времени… – эхом отозвался Лэйд. У этих слов был причудливый привкус, он не сразу понял почему. – Как давно вы на острове, Дадди?

Мутные глаза Дадди несколько раз неспешно моргнули. Они не выглядели пронизанными мудростью веков, они больше подошли бы большой кукле.

– Сложно сказать. Когда-то я вел счет… Сорок, пятьдесят, сто… В какой-то момент мне это наскучило. Вы ведь не считаете каждое рисовое зерно в мешке, когда хозяйка просит вас отмерить ей четыре фунта индийского белого? Время здесь, в Новом Бангоре, исчисляется странным образом, вы и сами это знаете.

Лэйд машинально кивнул.

– На дворе всегда тысяча восемьсот девяносто пятый. Изорви хоть тысячу календарей.

– Верно. А ведь я не был юношей, когда ступил на здешний берег. Уже тогда мне стукнуло семьдесят пять. Иногда мне кажется, я провел здесь лет четыреста или около того, но не могу поручиться. Так что я давно стараюсь не думать о таких вещах. Просто живу в свое удовольствие, знаете ли. Существую, точно маленький камень на дне ручья. Хотя иной раз бурный поток и подхватывает меня ненароком, чтобы на мгновенье вытащить к поверхности… Но потом меня вновь оставляют в блаженном забытьи, иногда на целые годы. И знаете, мне нравится ощущение покоя. Я научился ценить его – со временем.

Четыреста… Четыреста лет…

Лэйд ощутил тяжесть в левом боку, точно кто-то украдкой подложил ему в карман пиджака увесистый булыжник.

– Мистер Четверг…

– Дадди.

– Дадди… Вы давно перестали бороться, верно?

Дадди улыбнулся в ответ. Он был не из тех людей, которых красит улыбка: напряжение мимических мышц заставляло тонкую кожу, обтягивающую череп, собираться складками.

– Человеческий род всегда будет делиться на две категории, мистер Лайвстоун. Толстые и тонкие, работяги и бездельники, совы и жаворонки, лоялисты и мятежники… Вы – мятежник, мистер Лайвстоун. Вы обречены биться с Ним до конца своих дней, не замечая ни ран, ни старческой немощи, до последнего своего вздоха. А я…

– А вы? – требовательно спросил Лэйд, вперив в него взгляд. – Склонились перед Левиафаном? Предпочли покорность?

Его собеседник медленно покачал головой. Голова его сзади была покрыта клочьями седых волос, но спереди казалась гладкой, как орех. «Старый мудрый орех, – подумал Лэйд, – ускользнувший от пальцев хозяина лавки, закатившийся в угол сундука, проведший там, в тесной духоте, бесчисленные годы, переживший и дерево, вырастившее его, и хозяина, и его лавку, и само время…»

– Я слишком хорошо знаю цену любого мятежа, мистер Лайвстоун. Знаете почему? Потому что я сын своего отца, а он, в свою очередь, сын своего отца. Моего отца звали Четверг Октябрь Кристиан Первый, а моего деда – просто Флетчер Кристиан. Он был похож на вас.

Лэйд нахмурился, пытаясь вспомнить, приходилось ли ему слышать эту фамилию здесь, в Миддлдэке.

– Он был лавочником?

– Нет. Мой дед был морским офицером. Помощником капитана на одном британском корабле. Он был образцовым джентльменом своего времени. Превосходно образованный, выдержанный, дисциплинированный – именно такие люди веками завоевывали Британии славу хозяйки морей. Но вы знаете, что случается, если какой-нибудь растяпа выколотит еще горящую трубку на сеновале. Крошечные искры, падая в солому, почти не видны и даже не источают дыма, но сохраняют в себе страшный губительный жар, достаточный, чтобы устроить пожар. Так и в человеческой душе, даже вышколенной и облагороженной, часто дремлют подобные искры. И зачастую даже сам их носитель не ведает, потухнут они или же будут раздуты ветром. Мой дед, к несчастью, был именно таким человеком. Этот жар вырвался наружу – и опалил его. И многих других.

– Бунт? – сухо спросил Лэйд.

Дадди кивнул.

– Подчинившись порыву души, он поднял бунт на корабле Его Величества. Заставил капитана сесть в шлюпку и отправил восвояси, сам же принял командование и встал за штурвал. К нему примкнули матросы и часть офицеров. Человек пылкий, по-своему благородный, он умел вести людей за собой. И он прекрасно знал, чем рискует. Отныне любой британский капитан, встретив его корабль в любой точке мирового океана, был обязан без суда вздернуть всю его команду на рее по старым благословенным морским законам. Мой дед повел корабль на Таити. Дерзкий, решительный человек. Мятежник в душе.

– Таити… – пробормотал Лэйд. – Погодите, кажется я помню этот случай, про него много писали в старых газетах…

– Он знал, что на Таити небезопасно, и не собирался оставаться там надолго. Пополнил запасы воды и провианта, провел небольшой ремонт и отчалил прочь, увозя с собою заодно несколько десятков таитян, мужчин и женщин. Ему нужно было восполнить убыль экипажа, кроме того он рассудил, что новой колонии, которую он намеревался основать где-нибудь в уголке Тихого океана, не помешают рабочие руки.

– Он нашел такой уголок, верно?

– Да. Небольшой живописный островок поблизости от Французской Полинезии. Корабль мятежников пристал к нему, после чего был спешно разобран, а остов его сожжен: мой дед не собирался выдавать своего присутствия рыщущим по океану британским охотникам. И знаете что?

– Что? – покорно спросил Лэйд, хоть и догадывался, что именно услышит.

– Корабль был не последним, что сгорело тогда. Искры. Человек, внутри которого горит пожар, уже никогда не сделается прежним. Мой дед был мятежником, а мятежники не знают покоя. Прошло всего полгода, а их остров, представлявший собой крохотный, отрезанный от всего мира кусок, неподвластный ничьей воле, уже сотрясался от ссор. Полинезийцы