Но и в этом случае, даже на фермах, на ночь выставлялись бдящие часовые. И снова Майер предпочитал свою, выбранную ранее очередь нести службу. Также занимался с саблей, делал зарядку, когда начинало рассветать. Марк и Шарль уже привыкли к такому и в сарказме упражняться почти перестали. А один раз, когда фермер продал им уже освежёванную тушку барана, Марк подбил Шарля, и они вдвоем взяли Гюнтера «на слабо», дескать, продемонстрируй, что ты можешь с саблей! Кид примерился и сначала срубил одним ударом голову, а потом, войдя в раж, еще и порубил оставшееся на три части. Но рубил с умом: на кой хрен ему портить клинок, метился именно туда, где было поменьше костей — только позвоночник. Пулавски на все это неодобрительно покачал головой, но промолчал.

Гюнтер несколько удивился тому, что негров кормили той же пищей, которую Сэм готовил и для самих патрульных. Так и накладывал по мискам из большого котла, и рейнджерам, и неграм. Обычно это была кукурузная каша с мясом, или еще какое варево, похожее на овощное рагу. И кофе рабам также наливали — из большого кофейника, откуда наливали себе и патрульные. К ним, к рабам этим, вообще отношение было вполне сносное: никто их не бил, не оскорблял, не цеплялся придирками. С ними вообще почти не общались, лишь отдавали команды, когда это было необходимо.

Немного иначе относились к тому негру, который в первый момент бросился на Шарля, и которого избили двое приятелей. Нет, его тоже никто не истязал, просто относились более настороженно, внимательно приглядывая за его действиями. Но и сам этот негр был отстранен от всего, молчал, ни с кем, даже из рабов, не разговаривал, полностью уйдя в себя. Кид сначала хотел осмотреть его, возможно, немного подлечить, но Пулавски осек парня, не позволив тому этого сделать:

— Не сдохнет! Видно же, что никаких увечий ему не причинили. А синяки и ссадины… Сами заживут. Похоже, ему не впервой получать побои.

Чаще всего Гюнтер общался именно с Сэмом. Болтал с ним на привалах, расспрашивал о всяком. Толстячок был вообще опытным, знающий человеком и, в отличие от того же Джозефа, не гнушался делиться знаниями с парнем. С удивлением Кид узнал, что Сэм считает себя за итальянца.

— Какой же ты итальянец, если ты Сэмюэл Мур? Ты же ирландец! Да и по масти ты никак на итальянца непохож: темноволосый, там, где остатки волос еще виднеются, но все же не жгучий брюнет, как обычно бывают «макаронники».

Сэм засмеялся:

— Мур я по отцу. А так… И дед с бабкой у меня были из Италии, и мать, соответственно, итальянка. И дядья, и тетки — все как один, как ты и описал: чернявые и шумные. Ну а то, что она, матушка моя, по молодости лет вдруг выскочила замуж за моего папашу, так-то дело такое… Молодости свойственна глупость. Но ведь и папаша на этом свете не зажился: как положено нормальному ирландцу пил много, пил почти не просыхая, вот и помер, оставив мою матушку с тремя детьми. Но родственники, надо отдать им должное, не бросили нас, помогли. А потом матушка и второй раз замуж вышла: теперь уж как положено — за итальянца!

«Блондин» и «француз» заметно поменяли свое отношение к Киду. Они и сейчас частенько «проходились» по нему, оттачивая острословие, но уже не так беззастенчиво и часто. И без злости в юморе, что было заметно. Сэм как-то шепнул Гюнтеру, объясняя эти перемены:

— У Марка мать и две младших сестры. И он, как бы это ни было удивительным, очень их любит. Потому-то и ссориться с человеком, который имеет удивительные способности лечить людей, Диллингс не желает. Он же не дурак вовсе! Х-м-м… Нет, наш Марк совсем не дурак, хотя таковым и выглядит частенько.

— А Шарль? — спросил Кид.

— Шарль? Француз вообще откуда-то из Луизианы. Он бродяга, откуда он приехал к нам в округ, никто не знает. Да и о своем доме и своих родных он никогда не рассказывает. Как-то сошелся с Диллингсом, даже подружился. Шарль живет на ферме Марка, точнее — на ферме матери Марка, и сейчас эти двое всегда вместе. Марк притащил его к нам в десяток, уговорил Джо взять в патруль. Что еще хочу сказать… Парни эти довольно говнистые, но, надо отдать им должное — надежные и труса не празднуют.

Чем хороша такая долгая и спокойная дорога? Тем, что особо не напрягает необходимостью быть постоянно бдительным, тем более — когда рядом с тобой опытные товарищи. Иногда она становится довольно монотонной, до такой степени, что главным становится одно — не уснуть в седле. Засыпать все-таки не рекомендуется, хотя бы просто потому, чтобы не стать в очередной раз предметом насмешек этих двух балбесов. Вот и приходится встряхиваться как псу и с искусственно повышенным интересом осматривать окружающий мир.

А местность между тем, заметно менялась. Горы становились пониже, превращаясь в высокие холмы, но все так же заросшие лесом.

«Х-м-м… Лес, кстати, здесь тоже иной. В большинстве своем — лиственный, и деревья прямо-таки большие. То есть и лес… Как бы это сказать? Почище выглядит, что ли?».

На более ровных местах все чаще стали встречаться фермы, тянулись справа и слева засеянные поля, уже скошенные луга. Фермы…

«А вот постройки здесь неуловимо иные. Не могу объяснить, что в них иное, но все-таки строят здесь, да и живут несколько иначе. У нас… У нас все эти строения более разбросаны, а тут — как-то компактнее, что ли, все расположено?».

— А что, Сэм… Ноксвилл-то — большой город? — Гюнтер в очередной раз постарался «продрать» глаза, так и закрывающиеся дремой и решил поболтать со своим «гидом».

— Большой, спрашиваешь? — Сэм принялся вновь набивать трубку.

Он вообще много курил, этот коротышка, практически не выпуская «люльку» изо рта.

— Ну да, спрашиваю — большой ли Ноксвилл город?

— Да как тебе сказать… Это с чем сравнивать. Если с нашим Кристиансбургом, то да, большой. Всяко в несколько раз больше. А если, к примеру, с Ричмондом, то просто деревня.

— А чем там люди занимаются? Ну, там… Фермерствуют или еще что?

— И фермеров хватает. Но то больше в округе. А так и лесом занимаются… У них там лесопилок много. Еще… Горными разработками. Я в этом не разбираюсь, но чего-то они добывают из земли. Ближе будем подъезжать — сам увидишь. Река у них еще… Теннесси. Лет тридцать назад там чего-то с руслом сделали… Дно, что ли, углубили?