мне достаточно, чтобы это остановить, — я сокращаю короткое расстояние между нами и встаю так близко, что чувствую запах его пота, касаясь его щеки острым краем лезвия. — Я здесь от имени каждого ребёнка, чью невинность ты украл. Ты же это делал, да? Ты причинял им боль. Ты педофил, и ты думал, что тебе это сойдёт с рук.

Его глаза расширяются, когда я прижимаю нож к его горлу.

— Я знаю всё, и в этот раз тебя никто не спасёт. Ни деньги. Ни связи. Никто за тобой не придёт. Здесь только ты и я и моя сумка с игрушками. Уверена, у тебя такая тоже была. Будет немного похоже на то. Ты говорил им, что почти не больно? Спорю, говорил. Наверняка даже уверял, что им может понравиться. Не переживай, тебе это совсем не понравится, зато понравится мне.

Слёзы катятся по его лицу, он трясётся и дёргается в путах, и ужас выбивает из него всякую рациональность, когда он смотрит смерти в лицо. Это моя любимая часть, момент, когда с него срывается маска и наружу вылезает животное.

— Ты трогал их этими руками? — спрашиваю я, поднимая нож.

— Пожалуйста, это было неправильно. Я могу всё исправить. Я сам сдамся, — возражает он.

— Я не это спросила, — хватаю его за подбородок, заставляю открыть рот и запихиваю туда широкую часть ножа, пока он не начинает давиться. Когда он вот-вот отключится от паники, я вытаскиваю лезвие. Он кашляет и давится рвотными позывами, а я отступаю. — Ответь на вопрос. Так тебе будет легче.

— Да, да, — всхлипывает он. — Я трогал их. Прости. Я не мог остановиться. Они были такими милыми, такими идеальными и маленькими...

Я вонзаю нож ему в лицо прежде, чем он успевает продолжить. Не хочу этого слышать. Перевернув нож, я вонзаю его в каждую ладонь, пока он кричит и извивается. Вытаскивая лезвие, я обязательно проворачиваю его, чтобы его пальцы больше никогда не работали, а затем принимаюсь за дело с болторезом. Я отрезаю каждый палец, пока от его кисти не остаётся лишь обрубок. Он несколько раз теряет сознание, но я всегда привожу его в чувство – Уиллоу приготовила для меня идеальную смесь препаратов, которая будет поддерживать в нём жизнь и заставлять чувствовать всю боль. Я ввела её, когда он отключился во второй раз.

Пока он всё ещё рыдает, я подхожу к делу творчески. Срезаю с него одежду, оставляя голым. Это приём психологической войны – оставить его уязвимым и лишённым равновесия. Он плачет как ребёнок.

— Посмотри на себя, ничтожество. Ты фотографировал своих жертв?

Когда он не отвечает, я отрезаю ему сосок, и он воет.

— Видео, цифровые.

— Разумеется, — рычу я, хватаю камеру и делаю снимок. Я не забываю использовать модулятор голоса на всякий случай, поднося камеру вплотную к его красному, покрытому соплями лицу. — Плачь для меня так, как плакали твои жертвы.

Он рыдает ещё сильнее, пока я веду камерой вниз по его телу.

— Умоляй, как они.

— Пожалуйста, пожалуйста, я виноват. Пожалуйста, не делай мне больно, — скулит он. Он сломался быстрее, чем я думала, но так бывает с большинством хищников. Они привыкли быть самыми сильными и опасными в комнате, а их жертвы – юны и беспомощны. Столкнувшись с кем-то, кто может постоять за себя, они не знают, что делать.

Они охотятся на беззащитных.

— Рассказывай мне, что ты с ними делал, — продолжаю я запись.

— Причинял им боль. Мне так жаль... — схватив его за волосы, я поднимаю его голову и тычу камерой ему в лицо.

— Нет, говори конкретно, что ты делал.

На этот раз ему не сбежать.

— Я насиловал их. Всех. Я не мог с собой совладать.

— Где? — требую я.

— Здесь, наверху, секретная комната, — признаётся он, глядя на меня через объектив. — Пожалуйста, вызови полицию. Я сяду в тюрьму. Я во всём признаюсь.

— Нет, тюрьма для тебя – это слишком роскошно.

Отложив камеру, я отступаю назад.

— Тебе нравятся и мальчики, и девочки, верно?

Его глаза закрываются, голова поникает.

— Да, — шепчет он.

— Ты знаешь, что некоторые из них никогда не оправятся от того, что ты сделал? Не только морально, но и физически. Их тела никогда не будут прежними после того, что ты заставил их пережить, и теперь твоё тоже не будет.

Подойдя к своей сумке, я достаю длинную кочергу. Ярость, подобной которой я никогда не чувствовала, ведёт меня. Рейки металлического стула обеспечивают мне удобный угол, когда я встаю перед ним, пиная его до тех пор, пока он не оказывается лицом вниз на ковре. Он сопротивляется, умоляет и плачет, но я отключаюсь от этих звуков и вонзаю железяку ему в зад. Он кричит и истекает кровью, но мне плевать. Я оставляю её в нём, снова поднимая стул, пока он не оказывается сидящим на нём лицом к камере.

Он в отключке. Схватив следующую смесь препаратов от Уиллоу, я ввожу её прямо над его сердцем, как она мне и велела. Когда я описывала ей, что мне нужно, она даже не задавала вопросов. Он останется жив и в сознании.

Он просыпается, дёрнувшись и издав сдавленный возглас, а затем кричит.

— Заткнись, — рявкаю я, и он замолкает. — Рассказывай про комнату.

— Коридор между моей спальней и кабинетом. Панель спрятана там.

Я слегка пинаю стул, и кочерга, должно быть, смещается, потому что он снова начинает кричать. Я ещё раз снимаю это на видео, прежде чем начать раздражаться. От него у меня голова болит.

Схватив огромный нож, я показываю его ему, прежде чем приступить к работе и отсечь его мужское достоинство. Я в перчатках – не хочу к нему прикасаться, и когда заканчиваю, он теряет слишком много крови. Я раскаляю лезвие горелкой и прижигаю рану. Это не удержит кровь навсегда, но мне хватит на то, что я задумала. Я запихиваю его окровавленный член ему в рот, чтобы он им подавился. Это заглушает его крики, и я тычу пальцем ему в лицо.

— Не вздумай подыхать, — предостерегаю я, хватаю камеру и направляюсь вверх по лестнице на второй этаж, чтобы найти эту комнату.

Он похищал своих жертв. Некоторых родителей он даже знал лично. Он связывал им руки и завязывал