жизнь – то, что между ними произошло, и то, чего не случилось, – и поняла, что изменилась не только она.

– Ты веришь во второй шанс?

– Конечно.

Он взял ее за руку:

– Хочешь познакомиться с моими дочерьми? Я им о тебе уже столько лет рассказываю.

– Когда мы сможем за ними поехать?

Вайнона ждала этого вопроса племянника, знала, что именно это он первым делом спросит утром. Она обняла его.

– Скоро.

– Крутой у меня папа, правда? – сказал Ноа.

Вайнона видела, как последние сутки мальчик учится улыбаться. Куда-то исчез мрачный бунтарь, лицо которого вечно спрятано за волосами, на его месте появился юноша, который пережил нелегкие времена, но теперь у него все наладилось. Молодой человек, который всегда будет знать: плохое бывает, но добро еще может победить.

И это благодаря Вайноне.

– Спасибо, тетя Вайнона, – сказал Ноа, будто прочитав ее мысли. И это ее тоже не удивило. Она и сама в последнее время понимала, о чем он думает.

– Нет. Это тебе спасибо, Ноа. Я совершила ошибку с твоими родителями. Самую большую в жизни. Пока ты не пришел со своим скомканным долларом, я думала, что от меня ничего не требуется, кроме извинений. И ничего другого я предложить не могла. Ты дал мне шанс исправить то, что я натворила. Так что спасибо.

Около девяти утра позвонил первый репортер. Вайнона ответила: «Без комментариев» – и повесила трубку, но несколько мгновений спустя, когда телефон снова зазвонил, она поняла, что их личное время закончилось. Она пошла в гостевую спальню и разбудила Аврору, которая допоздна слушала рассказы о Люке.

– Пора вставать, сестренка. Новость вышла.

Несколько минут спустя, когда Ноа спустился по лестнице в чистой одежде, с чистыми, высушенными и забранными за уши волосами, она поняла: пора.

– Поехали рассказывать папе.

Аврора застонала:

– Я лучше за Ричарда еще раз замуж выйду.

Вайнона засмеялась, но заставила всех сесть в машину. До ранчо они добрались почти мгновенно, и, как они и боялись, у закрытых ворот уже толпились репортеры.

– Это частная собственность, – указала Вайнона.

Она открыла ворота, проехала внутрь и закрыла их за собой.

– Что дедушка скажет? – спросил Ноа, когда они выбрались из машины.

– Обрадуется, – ответила Вайнона, надеясь, что это правда.

Аврора засмеялась.

Они поднялись по ступенькам на веранду, постучали в дверь и вошли в дом.

Отец сидел на диване в гостиной. Прищурившись, он сердито посмотрел на них:

– Это правда?

– Далласа вчера выпустили. Он сейчас с Виви, – сказала Вайнона.

Отец глубоко вдохнул и выдохнул.

– Господи. Что люди-то скажут?

– Они скажут, что произошла ошибка, – сказала Вайнона.

– И Вайнона ее исправила, – Аврора сжала ее руку.

– Исправила? Думаешь, теперь нам лучше станет?

Вайнона ждала этой реакции.

– Я доброе дело сделала, папа. Знаешь ты это или нет, но я-то знаю. А сейчас мы всей семьей пойдем в коттедж и поприветствуем Далласа.

Отец сидел, ничего не говоря, просто сжимая и разжимая узловатые руки. Он гневно стиснул зубы, но губы при этом дрожали, он отводил взгляд, и впервые она увидела его глазами Виви-Энн – как человека, который не в силах выразить даже малейшую эмоцию.

Она подошла и опустилась перед ним на колени. Всю жизнь она ощущала себя слабой в его присутствии, но теперь она знала, что из них двоих сильнее она. Может быть, так оно всегда и было.

– Ты должен пойти с нами, папа. Мы Греи. Только это и важно. Покажи нам свое истинное лицо, покажи, каким ты был раньше.

Он не глядел на нее – может быть, и не мог. Просто встал, ушел в кабинет и захлопнул за собой дверь. Но она знала, что он там делает: стоит на своем обычном месте у окна, глядит на двор, на свою землю, наливает виски, хотя еще утро.

Как он там, в душе, рассыпается на части или смеется? Задумывается ли он о том, чего он не сделал, чего не сказал, или внутри у него пустота? Трагедия в том, что она и не знала, а может быть, никогда и не узнает. Что он там чувствовал или не чувствовал – это его личное дело. Но на этот раз ей стало его жалко. Его выбор превратил его в остров, изолированный и одинокий[19].

– Пойдемте, – сказала она, многозначительно переглянувшись с Авророй. – Он свой выбор сделал.

Виви-Энн и Даллас всю ночь провели, занимаясь любовью, снова знакомясь друг с другом, а разговаривали они о своей спасительнице – Вайноне. Наконец, когда на небе василькового цвета взошло солнце, они нагими сели в постели, сбросив одеяла, и заговорили о насущном.

– Ноа – чудесный мальчик, Виви. Ты его прекрасно воспитала. Мы вчера весь день провели вместе.

– Ужасно я его воспитала, – тихонько сказала Виви.

Ей снова стало стыдно от того, как раскисла она без Далласа.

– Не надо, – ответил он. – Мы и так потеряли достаточно времени. Никаких сожалений. Думаешь, я не казню себя за то, что не выходил к тебе, когда ты приезжала на свидания? Я, черт возьми, так пытался быть благородным.

– И все-так я сдалась.

Он улыбнулся ей, убрал потные волосы с ее глаз и снова поцеловал ее.

– А я поддался отчаянию. Теперь все это неважно.

Она собиралась спросить его что-то еще, но тут в дверь постучали.

– Это, наверное, папа, – сказала Виви-Энн. – Интересуется, где, черт возьми, завтрак.

Она надела халат и открыла дверь.

Вся семья стояла на пороге, улыбаясь ей. Ну, почти вся семья. Кроме отца. Это кольнуло ее, напомнило о том, что она предпочла бы забыть, – о связи, которую они либо утеряли, либо так никогда и не сформировали. Даже сейчас она не была в этом уверена.

– Привет, мама, – сказал Ноа.

А она смотрела на Вайнону, сейчас она так ее любила, что не в силах была сдержать этого чувства.

– Ты мой герой, – она бросилась к сестре и, крепко обняв, прошептала: – Спасибо.

А потом они обе заплакали.

Даллас подошел к ним и обнял Виви-Энн за талию. И будто кто-то щелкнул выключателем. Все плакали, смеялись, обнимались. А потом Виви-Энн стояла на лугу Уотерс-Эдж, держа мужа за руку и глядя сквозь слезы на свою семью – семью Греев – и землю, взрастившую их. Отсюда ей были видны мощные хвойники, поднимающиеся к солнцу за коттеджем, а корнями уходящие глубоко в плодородную почву, видны и зеленые пастбища на холмах – сейчас, холодной осенью, они дремлют, но с первыми весенними лучами солнца снова пробьется трава. За конюшней стоял большой дом, где она