облепили его со всех сторон, защекотали лапками и усиками, прежде чем началась боль, и, о боже, какая боль! Редьярду казалось, что его протыкают иголками, что ему делают все известные человеку прививки – от свинки, краснухи, обычного гриппа, малярии – на каждый сантиметр обнаженной кожи в одной мучительной дозировке. Муравьи заползали ему под рубашку и шорты, цеплялись за шерстяные носки и кусали, кусали, бездумно кусали…

Руки Элизабет соскользнули с руля. Джип накренился и врезался в пень, погребенный под шевелящимся муравейником. Столкновение отбросило их к молочно-матовому лобовому стеклу, которое треснуло от удара их черепов.

Боль мгновенно привела Редьярда в чувство. Он заморгал, глядя на муравьев, облепивших джип и поднимавшихся из-под колес. Они яростно шипели на шинах и теперь заползали внутрь, точно так же, как если бы джип влетел в реку и стал постепенно заполняться водой.

Элизабет обмякла за рулем, ее голова безвольно повисла. Муравьи были повсюду, везде, в мире больше ничего не было, кроме муравьев, и кожа Редьярда горела, а его предплечья были почти невидимы под темным блестящим слоем насекомых.

– Элизабет!

Она резко открыла глаза, когда муравьи заползли ей на шею, вгрызаясь в нее на ходу; руки Элизабет превратились в окровавленные палки, и Редьярд знал, что она никогда больше не сможет ими пользоваться. Впрочем, их отец был богат, очень богат, и они могли позволить себе чудесные протезы…

Он попытался поднять сестру, но не успел потянуть, как она вскрикнула. Редьярд увидел – хотя было трудно что-либо различить среди муравьиной гущи, – что ее нога застряла под педалью тормоза под опасным углом.

Элизабет застонала, когда муравьи заползли по ее губам в рот, и прикусила их. Кровь потекла по подбородку.

К заднему сиденью «Виллиса» была привязана канистра с бензином. Онемевшими руками Руди отвязал ее и отвинтил крышку.

Он облил себя бензином. Жирная масса прилипла к комбинезону, одуряющая вонь почти лишала сознания, но муравьям это не нравилось еще больше, и они попадали с его рук, ног и лица.

Когда Редьярд повернулся к сестре, муравьи уже покрыли ее полностью. Элизабет лежала бесформенной кучей на водительском сиденье.

Перед его мысленным взором возник образ, отвратительная аналогия. Когда его отец устраивал вечеринки, горничные складывали верхнюю одежду гостей в свободной спальне. Вот как выглядела Элизабет. Дрожащая груда коричневых пальто.

Заорав, вдыхая пары бензина, Редьярд сунул руку прямо в муравьев. И схватил что-то, на ощупь похожее на его сестру, только твердое там, где должно было быть мягким, маслянистое, липкое, как автокамера, раздутая до предельного напряжения.

О боже, нет, пожалуйста, Элизабет, не бросай меня, ты не можешь умереть вот так…

В свои последние минуты его сестра словно собрала все силы юности, чтобы в последний раз проявить непокорность в одном достаточно бесполезном жесте. Она встала. Должно быть, на одной ноге – на самом деле невозможно было сказать наверняка, потому что муравьи поднялись вместе с ней, упорно не отпуская. Покрытая этим удушающим слоем насекомых, Элизабет вслепую взобралась на джип, перевалившись через складное ветровое стекло на капот.

Затем каким-то чудом, всего на несколько секунд, она стряхнула с себя муравьев.

Проведя обеими руками по бедрам, она соскребла десятки тысяч этих грызущих, пожирающих тварей, как будто стряхивала снег с штанов. Она проделала то же самое со своими руками – Редьярд никогда не забудет, какие они были красные, эти куски мяса с содранной кожей. Наконец, Элизабет попыталась убрать с головы столько муравьев, сколько смогла, и, когда ей это удалось, ее глаза встретились с глазами Руди. Возможно, она даже улыбалась.

Затем муравьи опутали ее одним резким движением. Выглядело это так, словно тело Элизабет оплетали заостренные, изогнутые провода. Ее грудь вздымалась в последнем вдохе, пока муравьи наряжали ее в колючее одеяние. Миллиарды прыгали на джип: «Виллис» выглядел каким-то прожаренным во фритюре, покрытым хрустящим, пенящимся коричневым слоем.

Элизабет вскинула руки, будто восклицая: «Аллилуйя!» Муравьи заползли выше кончиков пальцев, цепляясь друг за друга, как бусины на нитке, пока пальцы не стали похожи на сосульки, гнущиеся, прежде чем сломаться, а муравьи отрывались друг от друга и падали обратно в поток.

Когда у Элизабет лопнула сонная артерия, это выглядело так, словно в рое открыли небольшой пожарный кран. Муравьи разлетались в брызгах крови, сверкая как шрапнель.

Шок от осознания того, что сестра мертва – и, возможно, это к лучшему, – заставил Редьярда потерять равновесие. Его пятки ударились о заднюю дверцу джипа, и он опрокинулся назад, размахивая руками, и плюхнулся в бешеную реку муравьев.

Это было не похоже ни на что из того, что он когда-либо испытывал. Ближе всего к этому было бы падение в кипящую воду. Издаваемый насекомыми звук напоминал бесконечный треск рвущегося шелка – и будет эхом отдаваться в памяти Редьярда до конца его жизни. На краткий миг рой принял его; воздух и солнечный свет исчезли под движущимся, ищущим, плотоядным потоком их тел, и Редьярд ощутил в глубине души момент гармонии: его более развитый мозг слился с примитивным коллективным разумом существ, с которыми он на короткое время стал единым целым.

С глухим стоном Редьярд приподнялся. Выбравшись из муравьиного потока, он застыл в этой кишащей массе, которая теперь доходила до колен. Его мутило от потери крови, паров бензина и гнилостного смрада муравьев.

Бензин все еще действовал; муравьи облепили Редьярда целиком, но одним слоем, и это было почти безболезненно. Или, может, к тому времени он уже утратил способность чувствовать боль?

Редьярд пробирался, пошатываясь, сквозь стремительный поток, пока не достиг его края. Спотыкаясь, уходя от надвигающегося роя, хлюпая окровавленными ботинками, он засунул пальцы в уши. Маленькие тельца лопались и хрустели, трупы вдавливались в барабанные перепонки. В последний раз, когда он увидел свою сестру, она сдулась, как маскот на параде с прорезью в нейлоне… Ее ноги соприкоснулись с джипом, став его частью, затем грудь и руки… Голова показалась в облаке муравьев – только голова, – с рыжими волосами, пылающими, словно солнце прожигало их насквозь, и глазницами, заполненными извивающейся тьмой…

Редьярд отступил в тень, отбрасываемую утесами. Он не мог карабкаться по ним, как это делали горные козлы; он бы взобрался метра на три, прежде чем потерял бы равновесие и беспомощно рухнул в море муравьев. И это если они не стали бы гнаться за ним по утесу – тогда бы его съели еще быстрее.

Муравьи собирались сожрать его так же, как Элизабет… Или же… От этой мысли у Редьярда зародился новый страх. Страх того, что его разорвут на кусочки и отнесут обратно