К вечеру Рейса вернулась запыхавшаяся, с растрепавшейся косой и ответом, запечатанным тёмно-синим воском.

— Меня сначала не пустили, — сообщила она, переводя дыхание. — Потом я сказала про пристани, приём и платье, которое слышит голос. После этого меня отвели к управляющему, управляющий отнёс письмо госпоже Раст, а она спросила, не сошла ли госпожа Вейр с ума.

— Обнадёживает, — заметила Ивелла.

— Я сказала, что этого не знаю, потому что знакома с вами второй день.

— Благодарю за осторожность.

— Зато она рассмеялась и велела передать это.

В записке было всего две строки. Овейна соглашалась приехать утром и предупреждала, что не станет платить за красивую сказку.

— Правильный подход, — сказала Ярина.

— А если ей не понравится? — спросила Рейса.

— Тогда у нас останется шесть дней и на одну возможность меньше.

Ночью Ярина долго не могла уснуть. Ветер бил в доски над потолком, старая лестница отзывалась на каждый порыв, а внизу иногда поскрипывал станок, словно продолжал обдумывать оставленные в нём карты.

Она поднялась до рассвета, привела в порядок тёмно-синее платье и наконец исправила его посадку. Ивелла помогла переставить застёжки на спине, после чего Ярина укоротила подол, выпустила боковые швы и изменила рукава. Платье осталось старым, но теперь не заставляло её держать руки вдоль тела и осторожно переставлять ноги.

— Вы распороли работу придворного мастера, — сказала Ивелла.

— Она была неудобной.

— За такие слова гильдия может обидеться.

— Придётся добавить их к списку уже нанесённых обид.

Овейна Раст приехала вскоре после открытия лавок. Её экипаж был добротным, но без гербовой позолоты. Сама хозяйка пристаней оказалась высокой женщиной лет сорока пяти, с широкими плечами, тёмными волосами, в которых серебро появилось раньше седины, и внимательным лицом человека, привыкшего замечать недостачу до того, как ему приносили отчёт.

На ней был коричневый дорожный костюм из дорогой шерсти. Сшили его хорошо, однако портной попытался смягчить фигуру заказчицы оборками на груди и узкими рукавами, отчего Овейна выглядела так, будто её одевали для чужой жизни.

Она вошла без спутников, прочитала оба уведомления на двери и только потом посмотрела на Ярину.

— Вы умеете выбирать время для открытия дела, госпожа Вейр.

— Другого мне не предложили.

— В городе говорят, что вчера вы впервые увидели эту мастерскую.

— Город удивительно быстро интересуется чужими дверями.

— Особенно когда на них висит объявление о продаже.

Овейна не стала ждать приглашения и прошла к раскройному столу. Она осмотрела образцы ткани, бумажные основы, таблицу мерок и старый станок, видневшийся через открытую дверь пристройки.

— Ваше письмо обещало платье, которое подчёркивает голос.

— Не заменяет его и не делает убедительным слабые доводы, — сказала Ярина. — Оно лишь показывает, когда женщина говорит уверенно. Чем ровнее и свободнее звучит её голос, тем ярче становятся серебряные линии на ткани.

— Для чего?

— Чтобы зал видел не только платье. Чтобы внимание собиралось на вас в тот момент, когда вы произносите главное.

— Значит, если я начну сомневаться, платье это выдаст?

— Да.

— Плохой товар для императорского приёма.

— Плохой, если вам нужен наряд, который будет лгать вместо вас.

Овейна посмотрела на неё внимательнее.

— Мне не нужна ложь. Мне нужно, чтобы мужчины, никогда не считавшие стоимость разгрузки баржи, перестали перебивать меня рассуждениями о пристойности.

— Тогда платье должно поддерживать вас, а не прятать.

— Все портные говорят нечто подобное, а потом приносят тесный лиф, длинный шлейф и совет не поднимать руки.

Ярина провела Овейну к большому зеркалу.

— Поднимите руки сейчас.

Заказчица выполнила просьбу. Узкие рукава натянулись у плеч, корсаж поднялся, оборки смялись.

— Вам приходится двигаться осторожнее, чем вы привыкли, — сказала Ярина. — Из-за этого вы держите локти ближе к телу, а плечи немного отводите назад. Со стороны кажется, будто вы стараетесь занимать меньше места.

Овейна опустила руки.

— Я стараюсь не порвать дорогой костюм.

— Зал не знает причины. Он видит только движение.

Ивелла принесла мерную ленту, Рейса — бумагу. Овейна не согласилась снимать костюм, пока не увидела хотя бы один работающий образец, поэтому Ярина ограничилась основными мерками и попросила её пройти по комнате, повернуться, сесть и встать.

— На приёме я буду стоять, — сказала Овейна.

— До приёма придётся ехать, ждать в приёмной и, возможно, подниматься по лестнице. Платье должно пережить весь день, а не только момент, когда на вас посмотрит император.

Овейна впервые улыбнулась.

— Продолжайте.

Когда мерки были записаны, Ярина подвела её к станку и объяснила, что для настройки потребуется голос самой владелицы. Она не скрыла, что механизм пробудился лишь вчера, а мастерская ещё не умеет предсказывать каждую реакцию ткани.

— Значит, вы зовёте меня участвовать в опыте, который гильдия уже признала опасным.

— Пока гильдия признала опасным само существование станка. Мы хотим проверить конкретное свойство при свидетелях и записать результат.

— А если ткань решит повторять мои слова?

— Мы уничтожим образец и не возьмём заказ.

Ивелла бросила на неё быстрый взгляд, но не возразила. Потеря единственной заказчицы была страшнее, чем очередная неудача станка, однако обещать безопасность, которой они не могли обеспечить, было бы ещё опаснее.

Овейна сняла перчатки.

— Что мне сказать?

— То, что вы собираетесь защищать на приёме. Не речь целиком. Одну фразу, в которой вы не сомневаетесь.

Женщина положила ладонь на моток серебряной нити. Несколько мгновений она молчала, подбирая слова, затем произнесла:

— Речные пристани принадлежат короне, но их порядок держится на людях, которые работают там каждый день.

Серебряная нить стала тёплой. Медные полосы на станке вспыхнули одна за другой, и колесо медленно повернулось.

Ярина вставила в углубление карту с мерками Овейны, обозначила линию голоса от воротника к груди и соединила её с узором, напоминавшим расходящиеся речные рукава. Ивелла установила натяжение. Рейса следила за направлением основы и вслух считала обороты.

Первый отрез вышел слишком плотным. Серебряные линии вспыхивали не от голоса Овейны, а от любого звука: кашель Рейсы заставил их засветиться ярче, чем речь заказчицы. Второй образец слушался только громкости. Стоило Овейне повысить голос, как рисунок озарялся резко и неприятно, а спокойная уверенная фраза оставляла его тусклым.

— Получается платье для человека, который умеет только кричать, — сказала Овейна. — Таких на приёме и без меня достаточно.

Ярина провела пальцами по ткани. Станок реагировал