дурочка такая, любит своих детишек. Она расстроится, если с ними что-то случится. О, привет, Вера. – Лестер поднял белесые брови, сделав вид, что только что меня заметил. – Как поживаешь?

Очень хотелось снова закурить, но я сдержалась.

Дочка Альбины все-таки высвободила ручки из паучьих пальцев Лестера и схватила Смотрящего за колено.

– Дя! – сообщила она уверенно и звонко. – Дя-дя!

– Убери, – процедил Смотрящий.

– А ты пустишь Веру к Весенней Деве? – ласково прошелестел Лестер. – Она такая сердобольная, как раз ребеночком займется.

Я хотела прокомментировать «сердобольную», но не стала.

Лестер увлеченно продолжал:

– Я же не за Весну беспокоюсь. Только за своего подопечного. Как он там… – Он театрально поцокал языком.

– Тебя, может, тоже пропустить? – с мрачной издевкой спросил Смотрящий.

Лестер заботливо отцепил пальчики девочки от его штанины.

– Боюсь, Александр, тут я плохой помощник. По мне, если женщина долго кричит, проще ее прикончить. Да, Танюша? – замурлыкал он. – Чтобы человек не мучился, надо ему помочь…

Тут в квартире что-то грохнуло, будто уронили шкаф. Или разбили несколько ваз сразу. Танюша заревела, и Лестер проворно подхватил ее на руки.

– А еще, Александр, люди от боли иногда творят непредсказуемые вещи, – многозначительно сказал он. – Например, с разбегу прыгают в окно.

Изменившись в лице, Смотрящий распахнул треклятую дверь и ринулся в квартиру. Я поспешила за ним.

– Запомни, Танюша, – донеслось вслед бормотание Лестера, – никаких капризных маленьких детишек. От них одни беды. О, вот и Ефросинья. Пойдем, моя звездочка, они там сами разберутся.

* * *

Небольшая комната с кроватью и огромным шкафом с раздвижными дверцами тонула в сером свете. На улице гремело так, что содрогался потолок. Оконная рама походила на рамку без картины: в ней не было стекла. Видимо, лопнуло, когда Альбина пыталась справиться с болью. Дождь сердито хлестал по карнизу, заливал подоконник и паркет. Хотя формально весна еще не наступила, это уже была не моя злость. Она принадлежала женщине, что, вцепившись двумя руками в железное изголовье кровати, тихо рычала сквозь стиснутые зубы, не отрывая глаз от Смотрящего.

– Ненавижу, – цедила Альбина, и ветер протяжными завываниями вторил ее голосу. – Сука. Ненавижу тебя!

Новая схватка вгрызлась в тело, безжалостной волной прокатилась по позвоночнику – я увидела, как содрогнулась под белой ночной рубашкой хрупкая фигура с огромным животом.

Смотрящий стоял у раскрытого окна в той же позе, что недавно в подъезде, – ноги на ширине плеч, руки сложены на груди, – и молча смотрел на мучающуюся Альбину. Фрося разминала ей плечи. Видимо, она приехала прямо с детской площадки – на лице ни капли косметики, волосы скручены в гульку, спортивный костюм из мягкого плюша плотно облегает располневшую фигуру. Фрося то и дело ежилась от порывов ветра, но куртку принести не просила.

Я сидела в узком закутке между стеной и шкафом, борясь с отчаянным желанием закурить, но при роженице не решалась – и в итоге сверлила Смотрящего взглядом, прикидывая, как с ним расправиться. Вытолкнуть в окно? Вряд ли разобьется. Превратить в ледышку и разбить? Вроде я видела такое где-то в мультике…

– Интервал между схватками полторы минуты, – констатировала Фрося, сверившись с розовыми часами на руке. – Дай посмотрю, как там.

Она беспардонно задрала на Альбине ночнушку, обнажив напряженные худые ноги. Присела на корточки, развела руками бедра.

Альбина снова утробно зарычала, и я прикрыла веки. В этом звуке было столько глухой, безнадежной ярости, что отзывалось даже тем ошметкам души, что у меня остались.

– Пока не тужься, – велела Фрося, опуская ночнушку. – Дыши ртом. Можешь лечь, если хочешь.

Альбина не шелохнулась, только плечи и грудь ее заметно вздымались на каждый вдох, пальцы побелели на реечном изголовье. Фрося оглянулась на меня, потирая плечи.

– Есть сигареты, Вера?

Я пошарила в кармане, протянула ей пачку вместе с зажигалкой.

Пока Фрося курила, отвернувшись от нас и игнорируя Смотрящего, я все-таки выбралась из своего угла и подошла к Альбине. Сердце ее билось рвано и часто, прозрачно-русые волосы липли ко лбу и щекам, глаза метали серые молнии.

– Аля, прости, – шепотом сказала я.

Она качнула головой, наградив Смотрящего очередным испепеляющим взглядом.

– Ты не виновата, – устало отозвалась она.

Новая схватка вышибла воздух из ее легких. Страдание исказило тонкие черты, выщипанные брови почти сошлись на переносице. С губ сорвался мучительный стон.

Я коснулась ее руки.

– Дыши.

– Руки убери, – холодно приказал Смотрящий.

– Я ничего не делаю! – огрызнулась я.

– Вот и не делай.

Я обернулась. Он так удобно стоит у окна. Может?..

В черных глазах предупреждающе взвился туман.

– Попробуй, – без улыбки сказал Смотрящий.

– Хотя бы не пялься!

– Нет, Вера, пусть смотрит, – пробормотала Альбина и с тихим выдохом опустилась на корточки, широко расставив ноги. – Пусть смотрит и знает, что это первый и последний раз, когда я рожаю его ребенка.

Новая судорога скрутила измученное тело. Фрося выбросила сигарету в дождь и скомандовала:

– Ну все. Можно тужиться. Только плавно, на выдохе, а то порвешься.

Фрося обошла ее и примостилась внизу, заглядывая туда, куда я предпочла бы никогда не смотреть. Александр так и не сдвинулся с места. Фрося давала команды: тужься, подожди, дыши, теперь дыши глубже, расслабься, соберись…

У окна налило уже целую лужу. Я отрешенно разглядывала кладку на кирпичных стенах и черно-белые фотографии под самым потолком. На них Альбина позировала в причудливых позах – завершив карьеру танцовщицы, она стала преподавателем йоги. На одной фотографии она держала упитанную розовощекую Танюшу – та тянула ручки к фотографу, а ножками упиралась в колени матери.

Пару раз я сидела с Танюшей, пока Альбина уходила по делам. Закрывалась в соседней комнатке с расстеленными пеленками и свежим ароматом сирени и на время сбегала от всего: от голосов, без конца зовущих смерть, от мира, в котором женщины не выбирали свою судьбу, а волшебство им впаривали насильно – и заставляли просто жить. Так, как постановил кто-то другой. Мироздание. Смотрящие. Бог.

Альбина взвыла особенно жалобно, и Фрося громко сообщила:

– Пошла головка! Вера, принеси пеленку и таз с водой. И еще один пустой.

Я кинула последний взгляд на Альбину, которая уже стояла коленями на полу. Рубашка задралась к огромному животу, блестящая бордово-алая плоть натянулась, готовясь вытолкнуть голову ребенка.

Займись делом.

Тазик. Пеленки. Теплая вода. Я на автомате собирала то, что велела Фрося. Удивительно, что в прошлый раз мы с Альбиной справились одни. Впрочем, в прошлый раз она не мучилась. Сколько нужно пеленок? Обтереть ребенка, завернуть. И шапочку обязательно. Ножницы еще… Перекись водорода. Нужно будет перерезать пуповину.

Когда я вернулась в комнату, Смотрящий склонился над замершей на кровати Альбиной и что-то ей говорил.