связало ноги. Я открутил фляжку, сделал пару глотков – язык во рту так и не ворочался, точно оброс шерстью. Но в какой-то момент меня будто в спину толкнули – и я побежал; не соблюдая осторожности, не выбирая дороги. Бежал и бежал, и когда свалился в канаву, поросшую травой, то подняться сил уже не было.

Поднялся. Рассветало: слева на востоке небо побелело. Мокрая трава как будто дымилась. Передо мной насыпь – железная дорога. По железной дороге идти нельзя – до самого Зубово-Полянска сплошняком лагеря Дубравлага. Значит, через полотно, в сторону Рязанской земли… И внезапно впервые я подумал: «А что там, на Рязанской земле?»

Приложился ухом к рельсе – тихо. Ждать поезда не было смысла – и я вновь побежал. И опять же подумал: «А куда бегу? Куда денусь? Ни денег, ни документов, ни места, где можно бы отсидеться».

Уже задыхаясь, я на бегу поднял взгляд – впереди вырисовывалась запретка, самая настоящая проволочная запретка. Я развернулся и побежал назад, но и здесь передо мной возникла запретка; развернулся назад, то есть вперед – запретка… Я ошалело смотрел на проволоку, силясь понять, почему же с обеих сторон запретка… И тогда я решил перелезть через проволоку – ведь забора нет. Я бежал, а запретка все отодвигалась, все ширилась, точно я ее догонял, а догнать не мог… Наконец очнулся: я топтался на месте, бежал вокруг себя. В пяти шагах ручей, повитый травой, а за ручьем – кустарник, вдалеке роща… Разулся, закатал штанины и вошел в воду – это была, наверно, какая-то старица: вода теплая, с головастиками. Выбрал место почище, умылся, попил и выбрался по трясинной осоке на берег. Пришлось искать место, чтобы вымыть ноги. Нашел. Вымыл. Сел обуться. Все. Ни бежать, ни идти я уже не мог. Выбравшись на взгорочек, лег на сухое место. Земля подо мной накренилась, и я точно опрокинулся и полетел в тартарары – во сне, пред тем как проснуться, я бежал.

Было доброе солнечное утро. Туман уже поднялся, высокие облака разошлись – солнцем обстреливало голову.

Сел, огляделся. Удивительно, но я не ощущал свободы, не ощущал полета, взмаха крыльев не ощущал – хотя бы на минуту, я даже не мог вдохнуть полной грудью, да что там – я чувствовал себя точно так, как если бы сидел на вагонке, а впереди – все те же шесть лет.

Пожевал хлеба с солью, запил водой из фляжки, пока выкуривал две сигареты, понял: побег мой не удался – бежать некуда. И будь я на воле хоть день, хоть год, меня, как зайца сворой, будут травить и в конце концов затравят. Только почему так? Тогда на этот вопрос я не смог бы ответить, если бы даже и попытался. Я – не пытался. Я еще не мог представить себе, как велика наша зона. Я еще не мог понять, что люди на вышках и люди в зоне – братья. И если бы меня поставили на вышку, то я точно так же надзирал бы «врагов народа». Потому что все поклонились дьяволу. А уж коли поклонились – значит, подчинились, значит, не своя воля. Достаточно искуситься. Я тогда не мог понять, что искушения Христа приложимы и к нам, к простым смертным, что искушения эти для нас вечны и неизбывны; я не понимал, что в Евангелиях нет ни одного случайного слова или примера, все как эталон, как образец: живи так – и будешь жив, спасешься. Ничего этого я не знал, потому что не знал Евангелия – не читал. И жизнь моя еще не прошла через меня, и мне только еще предстояло пройти через жизнь. Тогда же я одно понял: бежать некуда – кругом запретка. И даже одного мгновения восторга я не пережил – свободы не было, свобода – мираж с барачной крыши…

Так я и сидел час или три часа, нет, не подавленный, но до отупения ко всему безразличный.

С километр я шел по берегу старицы. Наконец вода исчезла, русло разогнулось, перейдя в лощину с грубой травой.

Выбравшись из травянистого кочкарника, я нежданно оказался на проселочной дороге. В одну сторону дорога уходила в рощу, в другую – через лощинку в поля. Но было бы смешно – беглому слоняться днем по дороге. Я пересек дорогу и углубился в кустарник. Взяв правее, поднялся на взгорок, откуда передо мной открылся полевой пейзаж. Далеко за полями виднелись крыши сельских домов – час ходьбы. Но не идти же через селение. Я сбежал вниз с возвышенности и на мгновенье даже растерялся – так много было здесь спелой земляники. Вот уж земляничное пастбище!

Я стоял на коленях и уже лениво клал ягоды в рот, когда вдруг что-то заставило меня вздрогнуть: метрах в двадцати от меня, наполовину скрытая кустом, стояла женщина. В легком платье, в платке, приспущенном на глаза. В руке ее был эмалированный бидончик. Мне показалось, она неожиданно увидела меня и теперь впала в оцепенение.

– Ты что на меня так смотришь? – Я достал сигарету и закурил. Она молчала, и я усмехнулся: – Испугалась, что ли?

Она кивнула в ответ и оглянулась по сторонам. Затем быстро подошла ко мне, так что мы могли хорошо рассмотреть друг друга: это была большеротая женщина годами пятью старше меня, в теле и не дурна собой.

– Это ты убежал из лагеря? – холодно спросила она.

– Я.

– Но тебя ловят, ты в облаве.

– Пусть ловят.

– Тебя поймают. – Она опять оглянулась по сторонам.

– Пусть.

– Смотри, убьют.

– Пусть убивают. – Я снял кепку, чтобы подкладкой вытереть потное лицо; пышные мои волосы, видимо, придали облику благообразия.

– Какой ты красивый, – изумилась женщина. – Ты никуда не уйдешь. Туда, к Рязани, – она вытянула обнаженную руку – заманчиво лоснилась ее подмышка, – там дорога, но и там наряд.

– Спасибо, – сказал я. – Давай ягоды есть.

– Ты что… тебя же ловят.

– А куда бежать?

– Некуда. – И вновь оглянулась.

– Ты что, не одна?

– Да… с племянником.

– Где же он, твой племянник? – И я поднялся на ноги.

– Ты ко мне не подходи… не подходи, – повторяла она, отступая все дальше и дальше…

Они появились внезапно со стороны дороги – офицер с пистолетом в руке, собаковод с овчаркой на поводке и впереди рядовой с карабином в руках – наверно, с вышки.

Я стоял среди земляничной поляны во весь рост – в тот миг все для меня утратило какую бы то ни было целесообразность. Я видел, как женщина