курва, – смерти ищем! – Меня так и вздернуло. – Слушай, а как же «весь мир насильно мы разрушим»? Легин до сих пор восторженно дрожит при звуках «Интернационала».

– Э, Легин – человек идеи, Легин – на всю жизнь. А я говно, и жить мне в таком виде никак даже нельзя…

Это была уже идея Родиона, которая оплела и не выпускала его – и он был бы рад ей подчиниться. И во мне тогда еще сохранялась идея – идея ненависти, отмщения. Вот ведь чем жили – это ли не трагедия.

2

Лишь на втором месяце Родя раскрылся, поведал их групповое дело. А поначалу своим расквашенным вяканьем, своей подавленностью он довел меня до такого состояния, что в одну из ночей, взбешенный, я вскочил со своего лежака и обрушился на Родиона, заорал во всю глотку: если, мол, он так будет изводить меня, то:

– Я тебя (мат), гада, своими руками (мат) удавлю!..

Звякнула кормушка, и вертухай, заглядывая в камеру, шепотом прикрикнул:

– Прекратить шуметь! Отбой…

Месяц спустя Родя говорил, что именно этот взрыв подействовал на него: он наконец понял, что и я человек, что и меня тоже до самоубийства довести можно.

«Мне ведь стыдно перед тобой стало, я подумал, что и мне тебя жалеть надо», – скажет он мне уже на воле. А тогда смотрел, смотрел на меня и выдал:

– А вот если у собаки нос резиновый, то почему он мокрый, а ежели кожаный, то почему холодный? – И прямо-таки дурковато хмыкнул и засмеялся.

А надломился Родя на гордыне, на тщеславии – и на внешней обаятельности, кстати, тоже. Слыл он и в школе, и в институте образцовым товарищем. Родичка – для девиц, он и музыкальный, и болтливо-одаренный человек. Ему и Легину сулили большое будущее. И Родя взрастил собственный образ – идеальный. Он очень любил себя. Когда же оказался под крылом Каина, то и здесь должен был оставаться изящным и непорочным, как девственница. Но произошло просто и даже примитивно – кто-то основательно настучал, и когда, еще в лагере, Кум повел дознание, Родя на чем-то подловился – ухватились за ниточку, и всего идеального Родю перемотали на клубок – распустили. Остальное довершилось на следствии. Ему бы отказаться от своих показаний – но как это, ведь и здесь честь и достоинство затрагивались. Казалось бы, никого не предал, никому сроку не добавил, но распался идеальный образ – разоблачился для себя. И Родя ужаснулся: как же он будет парням в глаза смотреть – он, всегда порядочный Родя! То без помарок, а тут с кляксой на лбу, и все будут видеть, и все будут говорить: с кляксой, меченый. И началось обыкновенное разрушение личности; муки совести – они и привели к желанию покончить разом.

– Пойми ты, зачем жить, для чего?! – вскрикивал Родя; и я должен был отвечать на вопросы, которые и самого терзали не первый год.

– Ну, если в твоем случае – зачем? – тогда надо бы знать, а вообще – зачем?

– Вообще? – недоуменно переспросил Родя и неожиданно с хохотом повалился на лежак, смеялся он неестественно, захлебисто, повторяя: – Во обрезал, во дал под дых!..

И вот еще что: я начинал врать (а может, и не врал?), говорить то, во что и сам не верил. Ну хотя бы о том, что необходимо послужить не власти, но Отечеству, чтобы спасти Отечество от погибели, хоть как-то избавиться от коммунистической заразы. Кончать с жизнью – это слишком дешево, слишком выгодно власть предержащим, врагам народа… Сейчас повторять те слова и речи было бы смешно, ведь это была даже не прикрытая фразой демагогия, мыльная пена – а вот поди ж ты! – такая болтовня действовала и на Родю, и на меня самого. Я как бы убеждал себя в целесообразности жизни. Я уговаривал себя смириться хотя бы на время со своим положением, уговаривал выйти из состояния черного уныния, чтобы не кануть… Уговаривая и убеждая себя, я уговаривал и убеждал и его.

– Мы с Легиным и в школе вместе учились, вместе поступили в универ, вместе антисоветскую организацию искали, хотели послужить Отечеству, но русского сопротивления не нашли, тогда и решили идти под еврейскую лапу. Быстро нашли. А вот кто руководил нами, так и не поняли. Приходил какой-то мужичишко, о чем-то бормотал, что-то приносил… И засветились как-то странно, и дела не сделали, а сроку всем понавешали… После разоблачения культа мы должны были возмутиться, но мы даже не успели подумать о возмущении…

А дело Каина раскручивалось. Родиона уводили на допросы, на очные ставки, а я часами сидел один за книгой или в унылой думе. Родя раздражал и изводил меня, но сердцем я чувствовал, что мы оба пытаемся выбраться из одного болота… Я знал, что сейчас он придет и беспомощно повалится на свой лежак, и только плечи его будут вздрагивать и голова перекатываться по подушке. У него будут сухие горящие глаза и вздрагивающие на шее жилы, и будет он вскрикивать: «Ну надо же – все как люди, а я говно!..» Но даже из его слов я знал, что не все – как люди. Где-то здесь, в камерах, сидели и те, которые пришли к Куму в лагере и раскололись – из тех самых нахохлившихся «пятидесятников, эстрадных революционеров». Знал я и то, что почти все теперь в один голос твердят: партия с программой марксизма, партия на крови. Но ведь, даже отворачиваясь, надобно хранить достоинство. Родя – выше.

* * *

Однажды он пришел угрюмый:

– Все, допросы кончились, очные ставки тоже. Теперь ждать суда. Похоже, идут на раскол: Каин на скамью сядет, а все остальные – свидетели. Ну надо же, Родя – свидетель обвинения!

– И что ему сулят?

– На десятку.

– Да двенадцать отволок.

– Может, по новому кодексу что-то отпадет?

– Угу, – говорю, – отвалится.

– Слушай, – и прерывисто вздохнул, – ну за что на нас такая погибель… За грехи? Но какие грехи? И неужели мы проклятые навеки… самые проклятые?..

Судьба Родиона почти характерна для нашего поколения. Отец его, профессор одного из столичных вузов, погиб в ополчении в 1941 году – чудовищное истребление небоеспособной интеллигенции; мать всего лишь на восемь лет пережила отца, но и при живой матери Родя воспитывался у бабушки, видимо, доброй и верующей. Она любила внука, баловала его и водила нередко с собой в Елоховскую церковь, где он даже причащался. А это, наверно, бесследно не проходит.

Он рассказывал, что у него, у крохотного, во время войны была своя копилочка, куда