мог бы стоять первым в списке, как не популярнейший министр юстиции и лидер правительственной партии, тот, кто имеет наибольшие шансы стать политическим преемником жертвы, еще не преданной земле?

Поэтому были приняты строжайшие меры по охране, все были начеку. Тайные агенты в штатском дежурили в темных закоулках, во дворах, у соседних окон.

С улицы особняк Елефтереску казался редким прохожим какой-то бронированной крепостью, неприступным бастионом, готовым отразить любой натиск пулеметов, бомб, адских машин и всего прочего сатанинского оружия анархии и террора.

Обманчивое, наивное впечатление!

Там, внутри, по ту сторону запертых дверей и входов, за темными окнами, господин министр юстиции и будущий премьер думал вовсе не о покушениях и опасался отнюдь не нападения анархистов. У него были другие заботы и тревоги, с которыми необходимо было окончательно разделаться сегодня вечером, чтобы развязать себе руки и с легким сердцем ринуться завтра на главный штурм, которого он ждал всю жизнь.

С боковой стороны особняка, выходящей на узенькую, всегда пустынную улочку, где обитали тихие рантье, старые вдовы и отставные высокопоставленные чиновники на пенсии, существовал еще один — скрытый — вход, предназначенный только для близких друзей и некоторых посвященных, которые предпочитали входить и уходить, не привлекая к себе внимания. Небольшая дверь открывалась автоматически, по электрическому сигналу. Далее шло несколько ступенек. За ними — вторая дверь резного дуба с орнаментом из кованого железа. В ней маленький круглый стеклянный глазок. Другой электрический сигнал — и посетитель попадал в переднюю, умышленно погруженную в полутьму. Оттуда лакей или доверенный секретарь проводил посетителя прямо в кабинет Джикэ Елефтереску: камеру клятвенных обетов, келью-исповедальню, логово темных махинаций.

В эту дверь и вошел теперь Иордан Хаджи-Иордан. Он приехал не в своем огромном, как вагон, и известном всему Бухаресту автомобиле, а в простом такси, из которого вышел на углу улицы. В такси остался сидеть его неразлучный друг последнего времени, который следовал за ним, как тень, если не путешествовал за границей как его посланец, посещая банки и различные акционерные общества, финансировавшие займы и предприятия Румынии. Тощий человечишка — вместилище вавилонского смешения различных языков, которые, как ни странно, были также языками Вольтера, Шекспира, Гете, Данте и псалмопевца Давида. Человечишка с желтым лицом интригана из мелодрамы, с прядью волос, вылезавшей на лоб даже из-под шляпы, и с косым бегающим взглядом зеленых глаз — зеленых, как гнилая вода стоячего болота.

— Прогуляйся-ка по шоссе, — рекомендовал ему Иордан Хаджи-Иордан. — Тебе полезно глотнуть свежего воздуха. Вид у тебя совсем чумовой, будто хворь какая на печенку кинулась! Вся желчь в морду бросилась!

— У меня?

— Ну, нечего разговаривать!.. Возвращайся через час и жди меня здесь.

— Через час?.. Маловато, я думаю, на все счета, что тебе надо свести с господином министром!

— Хватит!

— Ладно, я тебе сейчас все изложу снова…

— Отстань от меня со своими изложениями, я и сам все помню. Разделаюсь с ним в два счета. Я ему хорошенькие пилюли приготовил!

— А может, он тебе тоже кое-что припас? Как ты думаешь?

— Да что ты! Он-то? Никаких у него пилюль нет! А вот мои… Ха-ха… Я ему засуну эти пилюли в глотку, одну за другой, пусть глотает да икает! И проглотит, негодяй, чтоб ему… одну за другой проглотит, не подавится! Будь уверен! А потом я его утешу сладкой конфеткой, обсахаренной, он ее проглотит, животик погладит и будет клянчить: дай, дай мне еще, хочу еще, дяденька!

— Хм… Кабы так… Ты оптимист.

— Так и выйдет… Знаю я моего дружка до донышка брюшка, в два счета его обставлю. По твоей пословице. Как там говорится?

— À voleur, voleur et demi[75].

— Вот-вот! А другая?

— Les grands voleurs pendent les petits[76].

— Ага! Так оно и есть!..

Так оно и вышло.

Когда Иордан Хаджи-Иордан вошел в кабинет, Джикэ Елефтереску оживленно говорил с кем-то по телефону. Он поднялся с кресла у письменного стола и, не отнимая трубки от уха, продолжал беседу, довольный, что тем самым упростился первый, самый трудный момент встречи. Он приветливо кивнул головой и извинился взглядом за то, что не может прервать разговора. Свободной рукой он указал на кресло, весьма хорошо знакомое Иордану Хаджи-Иордану, приглашая его сесть.

Иордан Хаджи-Иордан не нуждался в подобных приглашениях и в ритуале вежливости.

Он уселся, не дожидаясь приглашения. Плюхнулся в кресло, боком развалился в нем, раскорячившись и закинув одну ногу на упругий, обитый кожей подлокотник. Стал болтать в воздухе ногой, обутой в тупоносый американский ботинок из толстой кожи. Закурил свою обычную огромную сигару и щелчком швырнул спичку на пол, на ковер, хотя у него перед носом стояла овальная хрустальная пепельница.

Он делал вид, что не слушает, однако слушал.

— С Митицей говорил? — спросил он, когда Джикэ Елефтереску, закончив, положил трубку на рычаг и, обойдя стол, подошел пожать ему руку. — С ним, что ли?

— Как ты догадался? — в свою очередь спросил Джикэ Елефтереску, избегая прямого ответа.

— Велик труд — отгадать! Как услышал первые твои медовые словечки, сразу понял!

— Медовые? Почему медовые?

— Слащавые! Припарки! Не забудь — я плут постарше и половчее тебя.

Как более старший и ловкий плут, Иордан Хаджи-Иордан заставил министра несколько мгновений простоять с протянутой рукой: он стал вертеть сигару в левой руке, а правой принялся шарить во внутреннем кармане, казалось, не находя того, что искал. Пробормотал, вернее, прорычал несколько неразборчивых слов и несколько ругательств по адресу родителей, святых апостолов вкупе с Христом и Евангелием, прозвучавших гораздо явственнее и выразительнее. Джикэ Елефтереску испугался было, что Иордан Хаджи-Иордан забыл дома то, чего не мог доискаться в кармане. Еще одна бандитская штучка!

Однако после всего этого бандит сжалился и тоже протянул руку министру