и его защитнике-демагоге, который на этом сделал карьеру? К тому же мы в долгу и у главного пирата, Иордана Хаджи-Иордана. Вот я и подумал о тебе. Напиши-ка статеечку. Строк на сорок. Вот тебе и заглавие: «Липан и Липан». С одной стороны Липан-прокурор, с другой — Липан-агитатор. Один — неумолимый страж законности и порядка, другой — столь же неумолимый враг законности и порядка. Полная симметрия, все готово, хоть на стол подавай.

— Дорогой шеф, этого я сделать не могу…

— Из-за той птички, которая была здесь? — хихикнул сквозь зубы Мирел Альказ.

Ион Озун проглотил ответ, который вертелся на языке, и, помедлив, ответил сдержаннее, в других выражениях:

— Не из-за мадемуазель Липан… А из-за моего бывшего друга Кости Липана… Я знаю, что он не агитатор и отнюдь не опасен.

— Слишком ты много знаешь, — усмехнулся директор «Воли».

— Да, знаю слишком много… И прошу тебя, шеф, сделай мне эту единственную уступку. Я ничего не просил от «Воли». Ты помнишь? С самого начала, когда черт дернул меня написать ту статью против Джикэ Елефтереску, я послушал твоего совета и не поместил ее в «Воле», чтобы не создавать тебе осложнений… Мне пришлось порядком побегать, чтобы пристроить ее в другом месте. Так что я знаю, чего можно просить у «Воли» и чего нельзя! Я стою на реальной почве… Но я не могу допустить, чтобы мы нападали на генерального прокурора ни из-за этой нелепости, ни из-за какой-нибудь другой. Ведь ты убежден, как и я, что он человек честный и щепетильный до мании.

— Да что это за честность? Он просто маньяк!

— Пусть даже маньяк. Но маньяк честности! Такие маньяки не часто попадаются. Мы делаем преступление… Это бесчеловечно и не в интересах газеты…

— Так, так, так! Ты уже стал поучать меня, что выгодно и что невыгодно газете? Дорогой Озун, тебе эта крошка в два счета вскружила голову. Я не думал, что ты такой слабохарактерный. Это-то я понял…

— Ничего ты не понял, шеф…

— Послушай, Озун! — Альказ потерял терпение. — Ты не хочешь писать статьи? Хорошо, я согласен! Я тебя не принуждаю… Но прошу не читать мне нотаций! Здесь я хозяин, и распоряжаюсь здесь я один. И мне начали надоедать претензии моралистов, философов и свободомыслящих. Подходит это тебе — прекрасно! Не подходит… — И он показал рукой на дверь. — Все необходимы, но незаменимых нет.

В голове Озуна молнией мелькнуло воспоминание о том, как другой человек в другом кабинете примерно с теми же словами и тем же жестом указал на дверь политическому репортеру Мирелу Альказу. Тогда, в то голодное утро, после многих других голодных и холодных дней, Ион сидел в соседней комнате, невольно слышал это и думал, что не смолчал бы, как это сделал Мирел Альказ, даже если бы пришлось голодать каждое утро до конца жизни. Теперь роли переменились. Мирел Альказ сидел в кресле директора, а он, Ион Озун, молчал.

Молчал, как тогда смолчал тот, подчиненный.

Директор «Воли» нетерпеливым движением постучал мундштуком папиросы по большому серебряному портсигару, готовый повторить когда-то сказанные слова: «Я кончил!»

Но не успел он произнести это, как дверь распахнулась, и в кабинет директора ворвался вездесущий репортер Дима, который, как волшебник Бальзамо, мог одновременно находиться в двенадцати местах разом.

— Слышали? Шеф, распорядитесь, чтобы приостановили печатать выпуск для провинции! Как? Вы не знаете?.. Убит премьер-министр! Дайте бумаги! Звоните в типографию…

— Да что ты болтаешь? — Альказ вскочил со стула, отказываясь верить. — Я сам разговаривал с ним в палате депутатов полчаса назад…

— Я прямо оттуда, шеф. Там-то все и произошло… На наших глазах… Дайте же бумаги… Дайте же сесть… Да живее, братцы, не то не успеем сделать экстренный выпуск…

— Но это невозможно, Дима…

Толстый низенький репортер, запыхавшись, весь в поту, уселся за стол, придвинув к себе стопку бумаги.

— Я опишу факты… Ты, Озун, набросай несколько строк насчет отсутствия необходимой охраны… Премьер-министр заплатил своей жизнью за то, что правительство чересчур снисходительно к агитаторам. А вы, шеф, пишите некролог… Умер на посту и так далее и тому подобное…

— Я все-таки не понимаю… Как же это произошло, mon cher ami? — не сдавался Альказ.

— Нет времени рассказывать, шеф!.. Нас опередят другие с экстренными выпусками! — вскричал Дима, исписывая торопливыми каракулями один листок за другим. — В двух словах, дело было так… Ответив на запрос Иоаницяну, премьер направился в сенат. На лестнице ему преградил дорогу какой-то тип. Пиф! Паф! Две пули в висок. Премьер и ахнуть не успел — упал и отдал богу душу. А тип скрылся… Но что поразительно — убийца пришел вместе с инспектором полиции Турелом Лампаджиу. Уже целый месяц он терся среди полицейских. Выдавал себя за тайного агента иностранной охранки. Всех их вокруг пальца обвел… Болваны!.. А теперь выясняется, что это знаменитый анархист, и это не первое его покушение… Распорядитесь в секретариате, чтобы дали большой портрет премьера. У нас остался от того банкета, что был два месяца назад по случаю его дня рождения! Годится и для некролога… Всеобщая распродажа по случаю кончины!

Через несколько минут редакция «Воли» превратилась в настоящий адский котел: звенели звонки, хлопали двери, отдавались и тут же отменялись распоряжения, люди бегом мчались в типографию.

Скрипели перья.

Непронумерованные листки один за другим слетали в подвал, где замершие ротационные машины ждали их, чтобы через полчаса вышвырнуть на улицу экстренный выпуск газеты с огромными заголовками на еще сырых листах.

— В каком году он родился? В шестьдесят четвертом или шестьдесят пятом?

— Он, кажется, учился в Париже?

— Сколько раз он был премьером, пять или шесть? Посмотри-ка в картотеке!..

— Вызвать газетчиков! Распорядитесь, чтобы газетчики были наготове!

Хрипло кричали голоса в телефонных трубках. После первых минут ошеломления весть о