тех, кто однажды стал для неё опорой, грёзами, спасением и одновременно проклятием.

За тех, с кем она отчаянно пыталась почувствовать себя нужной. Лезла из кожи вон ради этого.

И этой части хочется спросить: почему?

Хочет шагнуть ближе. Схватить его за руку. Заставить посмотреть прямо на меня, а не куда-то в сторону или сквозь, словно я стеклянная статуэтка. И потребовать объяснений.

Попросить не уходить.

Но я молчу.

Потому что другая часть меня — та, здравомыслящая, что знает себе цену и понимает: если тебя не выбирают, то и не стоит навязываться, — не позволяет мне опуститься до подобного.

Если Кассий решил уйти, то я не стану его держать.

И не стану себя тешить этой жалкой надеждой, которая всё ещё пытается убедить меня, будто стоит только попросить — и он останется.

Даже если это причиняет мне боль.

Даже если моё израненное сердце тянется к нему. Жалко. Отчаянно. По-детски. Тянется к твёрдости его характера, молчаливой верности, к тому обманчивому ощущению, что стоит мне только оступиться, и Рыцарь тут же поймает меня. Укроет в своих медвежьих объятиях.

Усыпит своим запахом, позволяя мне почувствовать себя в безопасности.

И именно поэтому я не могу попросить его остаться.

Потому что если попрошу, это будет уже не просьба. Это будет признание. Убогое признание в том, что какая-то часть меня всё ещё хочет быть выбранной им. Не вместо неё. Не из-за клятвы, данной мёртвой девочке. А ради меня самой.

Но Кассий уже дал мне понять, что он не видит меня.

Никогда не видел.

И посему…

— Хорошо, — киваю я с таким спокойствием, что самой становится тошно. — Если ты того желаешь, то так тому и быть.

Мой голос выходит ровным. Почти безупречным.

И ничто не выдаёт моей внутренней агонии.

Ни то, как судорожно сжимается моё сердце.

Ни то, как хочется вцепиться пальцами в собственные рёбра, лишь бы удержать то, что неумолимо рвётся наружу.

Только ногти, впивающиеся в ладони до кровавых лунок, пачкают эту почти идеальную картину.

Кассий смотрит на меня так, словно ожидал от меня услышать совсем другое.

Возможно, подробных объяснений? Оправданий? Предыстории?

Неважно.

Я ничего не собираюсь ему давать.

Не потому, что мне нечего сказать. Как раз наоборот: слова толпятся на языке, царапают глотку, требуют выскользнуть наружу… Но они уже ничего не изменят.

Рыцарь первым решил ничего не выяснять. Не показал ни словом, ни жестом, ни взглядом, что я имею для него значение.

Я.

Не она.

Особенно после всего, что нам довелось вместе пережить.

После стольких лишений.

После сражений, бессонных ночей и смерти, которая столько раз дышала нам в спины, что практически стала нашим пятым спутником.

После той проклятой лилии, которую я, как последняя дура, приняла на свой счёт.

После того как он подставлял мне плечо в те моменты, когда я уже не могла идти сама.

После всех тех взглядов, после которых он поспешно отводил глаза. Молчания, в котором нам не нужны были слова, чтобы понять друг друга. И всех тех неловких проявлений заботы, которые я, по собственной глупости, приняла за нечто большее.

А теперь выходит, что я это всё придумала.

Кассий всё это время был не со мной.

А с ней.

Глава 92 ЛИАДА

Глава 92 ЛИАДА

— Лиада, — вдруг произносит он, и то, как звучит моё имя на его устах, причиняет физическую боль.

Слишком печально.

Слишком бережно.

Слишком запутанно: он сейчас обращается ко мне или всё-таки к ней?

К той девочке из прошлого, с которой они когда-то, смеясь, разрисовали мебель в её комнате; которая впервые в жизни вручила ему деревянный меч и заставила поклясться, что однажды он получит рыцарский титул и будет защищать её уже по-настоящему.

Или к той, что сейчас стоит перед ним, мелко дрожа от едва сдерживаемых слёз, с кровоточащими ладонями, и из последних сил делающей вид, будто её не разрывает на части.

Кассий делает шаг ко мне — я забываю, как дышать.

Он останавливается — я сжимаю зубы.

Он силится что-то сказать, выпуская тихий неразборчивый звук, — я замираю и превращаюсь вся вслух, не желая пропустить ни одной буквы мимо ушей.

Секунды тянутся так мучительно долго, что я начинаю терять терпение.

Глупая.

Какая же я глупая.

Ведь только решила не цепляться за него. Не выискивать в каждом его вдохе доказательство того, что он испытывает ко мне хоть что-то. Что всё сделанное для меня — принадлежало именно мне. А я просто раньше времени себя накрутила.

Впрочем, как обычно: привычка у меня такая, делать поспешные выводы.

Рыцарь медленно опускает взгляд.

Несколько мгновений смотрит на мои руки.

Проклятье.

Я слишком поздно спохватываюсь и скрещиваю руки на груди, пряча ладони под мышками. Поздно настолько, что он в два шага сокращает между нами расстояние и осторожно перехватывает меня за запястье.

Что?

— Ты ранишь себя, — недовольно произносит он и сводит густые брови к переносице.

Что?

— Аркадий, — коротко бросает он, — займёшься?

Что?

Я настолько впадаю в прострацию от происходящего, что на мгновение вылетаю из тела и наблюдаю за всем со стороны.

Не могу поверить в то, что Кассий, который только что сообщил мне о своём намерении уйти, вдруг печётся о моих царапинах. Так, будто я не подлая сущность, занявшая тело его Снежинки.

А… нечто хрупкое.

Живое.

Нуждающееся в немедленной заботе.

И от этого становится почти смешно.

Почти.

Потому что какая-то совершенно жалкая часть меня всё равно хочет в это поверить. Хочет, чтобы его пальцы на моих запястьях означали нечто большее, чем простой рыцарский долг опекать слабых и беззащитных. Хочет, чтобы в его нахмуренных бровях крылось беспокойство именно обо мне.

Но я прижигаю этот порыв, как открывшуюся кровоточащую рану. И резко возвращаюсь в собственное тело, ощущая на языке привкус железа и унизительное желание расплакаться.

— Пустяки, — говорю злее, чем планировала и выдёргиваю руки.

Точнее, пытаюсь.

Хватка Кассия на моих запястьях оказывается намного крепче, чем моё трусливое стремление отмахнуться от него и закрыться в своём уютном панцире, где нет боли, нет нужды в ком-то, нет этого постыдного желания, чтобы тебя всё-таки выбрали.

Разглядели за слоем прошлого, которого больше не существует.

— Не дёргайся, — приказывает он, и это раззадоривает меня ещё сильнее.

— С парой царапин как-нибудь справлюсь, — шиплю я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Я