на безоружных и тех, кто совсем не умеет драться. Даже если хорошенько напроситься на пару тумаков от него. Он руководствуется исключительно холодным рассудком и обнажает меч только тогда, когда это действительно необходимо. А не потому, что ему резко захотелось выбить дурь из собеседника за проявленную дерзость или выпустить пар после неудавшегося дня.

Что, кстати, и отличает его от Скайлора: мой рыжий бес ещё тот сорвиголова. Ему только дай повод почесать об кого-нибудь кулаки.

Но Рыцарь не такой. Он не действует сгоряча. Не позволяет ярости затмить здравомыслие. И не совершает необдуманных поступков.

Именно поэтому у меня сейчас холодеют внутренности: если он смотрит на Аркадия так, что готов того размазать по стенке, значит… этому есть веская причина.

Угроза.

Только вот какая?..

— Что произошло? — осторожно спрашиваю, смотря то на невозмутимого Принца, которому, кажется, всё равно на грозность своего соратника, то на Кассия, предупреждающе положившего руку на эфес меча.

— Ты нам расскажи, — Рыцарь поворачивает голову ко мне. Но его взгляд нацеливается мимо меня.

Я даже оборачиваюсь, проверяя, не на моих ли новых компаньонов он смотрит. Но за спиной никого не оказывается. Только пустой коридор. Каменные стены. Холодный свет, льющийся из узких окон. И далёкий, почти неслышный гул тех, кто не успел или просто не захотел покидать чертог.

Я медленно поворачиваюсь обратно, и меня вдруг осеняет: Кассий смотрит не на кого-то за моей спиной. Он не смотрит на меня.

— Что ты имеешь в виду? — сглатываю, примерно догадываясь, к чему всё ведёт.

— Серьёзно? — с горечью проговаривает он, и я вижу, как в его глазах гаснет злость, уступая место боли. Такой, от которой моё сердце пропускает удар.

— Нам довелось побеседовать с королевой, — с нарочитой скукой произносит Аркадий. — И она рассказала нам кое-что любопытное, мол…

— Ты не она, да? — перебивает его Кассий, продолжая смотреть куда угодно, только не на меня.

И от этого «ты не она» мне кажется, будто я слышу, как пол подо мной идёт трещинами, готовясь рухнуть и унести меня за собой. Однако… это наваждение быстро испаряется, сменяясь другим.

— Это уже не имеет значения, — сама удивляюсь тому, насколько спокойно звучит мой голос.

А что я ещё должна сказать?

Мне жаль, что они оба обо всём вот так узнали. Правда жаль. Но я не чувствую за это ни вины, ни стыда. Они давно истлели. Выгорели. Остались там, среди гор и льда, когда я в очередной раз едва не погибла. И твёрдо решила для себя, что буду жить во что бы то ни стало.

Я не обязана извиняться за то, что умерла неправильно.

Не обязана доказывать, что имею право носить это тело.

Прежняя Лиада умерла. И теперь это моя судьба. Только моя. Не её.

И я никому не позволю упрекать меня в этом.

Богам было угодно дать мне именно это лицо. Эту жизнь. В этом мире. Пусть когда-то всё это и принадлежало другой душе. И если дали — значит, сочли меня достойной.

Теперь всё это принадлежит мне.

И только мне.

— Выходит, это правда, — произносит Кассий и, наконец, смотрит на меня.

Лучше бы он этого не делал.

Потому что в его глазах нет обвинения, нет обиды, нет отвращения. В них одна сплошная боль: неподдельная, давящая, почти невыносимая. Она тяжёлым грузом ложится мне на рёбра и мешает вздохнуть. Мешает пошевелиться. Будто часть его боли становится и моей.

Не потому, что испытываю сожаление оттого, что неумышленно ранила Рыцаря.

А потому, что вдруг понимаю: он всё ещё видит её во мне.

Прежнюю Лиаду.

Ту, с кем провёл детство. Ту, что поклялся всегда защищать. Ту, кого полюбил всем сердцем.

И всё, что я по глупости считала подаренным мне — его защиту, его заботу, ту самую снежную лилию, которую он принёс мне во время нашей одиссеи к столице, — на самом деле предназначалось ей.

Не мне.

И от этого мне становится так горько, что я готова расплакаться.

Почему я выбираю тех мужчин, которые не выбирают меня?

И почему отталкиваю тех, кто, наоборот, выбирает?

Что за напасть такая, а?

Один видел во мне долг, второй — свою мёртвую возлюбленную.

И оба раза я страшно обманулась.

И самое противное, что где-то в глубине души я знаю ответ: потому что с теми, кто не выбирает, проще. Их холод и недосягаемость можно пережить. Я привыкла к боли. Она почти моя соратница. И в таких отношениях предсказуема, поскольку заранее знаю, что она наступит.

А вот настоящие, пылкие, всепоглощающие чувства — нет. Им просто не даёшь в полной мере расцвести внутри. Потому что в том месте, куда они должны пустить свои корни, сидит страх потери.

И вместо того, чтобы проживать эти чувства, ждёшь боли.

А когда она не наступает — причиняешь сама.

И всё ради того, чтобы не сойти с ума от ожидания. Чтобы не позволить другому сделать это неожиданно. Резко. В самый неподходящий момент, когда бдительность, наконец, уснула.

Именно поэтому я не до конца честна со Скайлором и Моркарисом. Стараюсь держаться от них на расстоянии, прикрываясь чем угодно, лишь бы они не приблизились настолько, что я попросту растворюсь в их чувствах. Доверюсь. Пойму, что достойна взаимной любви. И признаю, что рядом с ними мне ничего не угрожает. Потому что они скорее умрут, чем позволят нам потерять друг друга.

Что же касается Аркадия, который, в отличие от Кассия, смотрит на меня всё так же, как и прежде… Так, словно его совсем не трогает смерть прежней Лиады. То я не знаю, что к нему чувствую.

Нет.

Точнее, знаю.

Просто именно с ним мне почему-то страшнее всего обжечься.

Если с Армоном и Кассием я позволила себе с головой нырнуть в самообман, то с Принцем не могу позволить себе такой роскоши. Потому что в глубине сердца знаю: если дам чувствам к нему накрыть меня, ему достаточно будет однажды поступить со мной жестоко, и я тут же захлебнусь.

— Когда всё закончится, — глухой голос Рыцаря возвращает меня в реальность, — я уйду.

Глава 91 ЛИАДА

Глава 91 ЛИАДА

Сначала мне кажется, что я ослышалась.

Какая-то часть меня — та, наивная, свято верящая в то, что ей обязательно ответят взаимностью, — продолжает цепляться за Кассия. Как, впрочем, и за Демона.

За