необходимо все выяснить. Я и сама скоро повстречаюсь со смертью, и если вдруг увижу по ту сторону жизни маму, то хотя бы смогу попросить прощения.

Собравшись с духом, я открыла конверт и развернула письмо.

Альма, надеюсь, с тобой все хорошо, моя любимая детка.

Надеюсь, ты счастлива, отец всем тебя обеспечивает и в новом доме ты обрела друзей.

Я давно готовилась к такому исходу. Болезнь многое у нас отняла, и теперь мы наконец обе свободны. Об одном лишь жалею: мне не доведется увидеть, как моя прекрасная дочь станет достойной юной женщиной – а я знаю, так и случится. Надеюсь, иногда ты будешь вспоминать обо мне, но не горюй слишком долго.

Ты ведь знаешь, как я люблю твою улыбку.

Я полагаюсь на то, что твой отец лучше, чем я считала, но сомневаюсь, что он будет заботиться о тебе так, как я. Поэтому помни:

Не забывай есть. Прилежно учись. Обязательно играй хоть иногда. В холода надевай пальто. Находи радость в мелочах. И знай: с тех пор как ты родилась, ты каждый миг своей жизни дарила мне счастье. Я так горжусь тобой, моя Альма, и буду любить тебя вечно.

Мама.

Руки тряслись. Слезы туманили взор. Не дав им пролиться, я сложила письмо и аккуратно, бережно убрала его обратно в конверт. Положила на стол и посмотрела на Эфрема.

– Почему ее нет здесь? – спросила я. Меня всегда это удивляло – почему среди моих призраков нет мамы, почему я ни разу ее больше не видела, хотя отчаянно этого жаждала.

– Она ушла, – сказал Эфрем. – Твоя мать прожила счастливую жизнь и умерла, приняв свою судьбу. Ты ее не убивала, она не твой призрак.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась.

Я плакала прямо как в детстве. Так, как не плакала после смерти мамы – тогда слезы струились тихо и были полны совсем другого отчаяния. Я громко дышала, с прерывистыми противными всхлипами, хриплые стоны огласили маленькую кухню, эхом отдаваясь в залитых солнцем окнах.

Я плакала долго, очень долго. А когда наконец слезы иссякли, я была совершенно опустошена – но и очищена. На сердце все еще лежала тяжесть, но часть ноши, что давила на него восемь лет, исчезла.

Никаких упреков. Я боялась, мама в обиде на меня за то, что я бросила ее умирать в одиночестве, но в письме не было ни единого укоряющего слова.

Только любовь и заботливые напоминания, которыми она всегда меня напутствовала, воплощенные на бумаге, такие же теплые, как мамины утешающие прикосновения.

Я принесла ей счастье… Мое никчемное «я» дало ей что-то хорошее, хотя я всегда считала себя лишь обузой.

Маленькая рука взяла мои стальные пальцы и ласково пожала. Вдруг вернулось туманное воспоминание о размытой тени, что тянулась ко мне в смутные мгновения между сном и явью, но всегда будто опасалась подойти ближе. И вот мы наконец встретились лицом к лицу. Я как попало вытерла слезы рукавом; Эфрем улыбнулся.

– Я рад, что остался с тобой, – сказал он, – раз это письмо подарило тебе утешение.

– Мне жаль, если из-за меня ты не смог обрести покой.

Он покачал головой.

– Лишь поначалу я был в ловушке – просто не знал, как поступить иначе. Всю злость мне стоило направить на отца. Когда я это понял, то мог бы выбраться, но, оставшись, сумел еще кое-кому помочь, и оно того стоило.

Я жалко всхлипнула, снова повозив рукавом по лицу.

– Еще кое-кому?

– Шестому, конечно.

Шестой… Аномалия, загадка, нежданный друг.

– Это благодаря тебе он выжил после смерти матушки-мейстера?

Эфрем задумчиво склонил голову.

– Полагаю, да. Когда ты его нашла, часть моей души, что пребывала рядом с тобой, вернулась к нему. Он ничего, конечно, не вспомнит – ни об этом, ни о прочих событиях из моей жизни. Но до него Механик еще не создавал нечто столь близкое к человеку. Я бы назвал это результатом отцовского ритуала – он подошел ближе к разгадке слияния человека и божества, чем сам догадывался.

– Значит, у него все-таки получилось? – опять разволновалась я. У меня еще оставался шанс остановить его, пока он не открыл секрет Церкви, однако я чувствовала, что пока не до конца понимаю, как все связано. – Но ты говоришь, он этого не сознавал, что он проложил путь… Не понимаю…

– Это еще одна причина, по которой я хотел остаться с тобой, – успокаивающе объяснил Эфрем. – Чтобы уберечь от той темной твари, которая тенью следует за тобой.

В груди разлился ледяной ужас.

– Астер…

Эфрем серьезно кивнул.

– Он тоже приклеился к тебе с детства. Все это время он изо всех сил старался держать меня подальше, и я очень рад, что мы наконец беседуем.

– Он… – Я осеклась. Картинка складывалась воедино, но видеть ее целиком мне не хотелось. И все же я знала: дальше отступать некуда. – Он сговорился с отцом.

Эфрем криво улыбнулся.

– Сомневаюсь, что твой монстр хоть каплю расположен к Зандеру, однако он не прочь содействовать кое-каким его замыслам. В конце концов, это отец его пробудил.

– Пробудил?

– Отец убил меня, – бесстрастно констатировал Эфрем. Я заморгала, удивившись его прямоте, а он улыбнулся. – Мне хватило времени смириться с тем, что он дрянь-человек. Он убил меня не просто так. Жертва плоти – подношение богам предков. Зандер считал, что ритуал не сработал, и по-своему он прав – обряд не был завершен. Однако контакт состоялся. С одной лишь разницей: тот, кого он пытался призвать, вместо него прицепился к тебе.

Голова шла кругом. Тот, кого он призвал. Тот, кто давно ко мне прицепился.

Друг, обретенный в детстве.

– Все эти годы я много раз пытался сообщить тебе, предупредить. И страж, узнав об этом, тоже. – Эфрем кивнул на изуродованного стражника, что не шелохнувшись наблюдал за нами. – Но твой незваный гость очень хитер, он знает, как не подпустить нас.

– Кто он такой? – дрожащим голосом спросила я. – Это не Зверь!

Где-то заплакал младенец. Тонкий, пронзительный плач новорожденного донесся из-за двери моего дома.

Но там никогда ничего не было. В этом пространстве существовала лишь кухня, мое убежище. Сердце забилось быстрее.

Нужно посмотреть, откуда исходит плач. Я должна узнать, почему тот, кто плачет, взывает ко мне.

– Иди, – кивнул Эфрем. – Пора узнать истинную природу твоего мрачного спутника.

– Спасибо, – торопливо поблагодарила я, снова взяла его ладонь – на сей раз рукой из плоти – и пожала. – Прости, что так долго тебя боялась. Если бы я